– Может, сарай, это и есть дом?

– Никто ничего пояснить не может. Алкаши, муж с женой, утверждают, что дом был, и они девушку запустили жить. При осмотре ничего нет. Ни следов фундамента, ни малейшего намека. Ровная площадка. Разве что земля необычная. Глина вперемешку со щебнем вместо дерна и суглинка.

– Это интересно.

– Еще Вазген Косой пропал вместе с «коллегами». Видели его машину рядом с тем домом, но это не точно. Постояла денек и уехала. Соседи боятся разговаривать. Для них все черные джипы одинаковы.

– Может, сам Вазген и уехал?

– Может. Но до сих пор нигде не объявился.

– Что наши коллеги говорят?

– Они его только по золоту наблюдали. Да и то, больше для порядка. Интереса он не представляет. Но обратила на себя внимание последняя информация. Вазген принес для проверки ювелирное изделие. Эксперт-ювелир клянется, что браслет из золота высшей пробы, но должен быть из сплава меди и серебра, судя по заводскому клейму. Он и на завод звонил. Все ему подтвердили. Ошибка исключена.

– И принес его Вазген? А потом пропал?

– Как в воду канул.

– Разборки?

– Вполне вероятно, но ничего конкретного не проходит ни у наших, ни у ментов.

– Браслет сейчас у кого?

– У Вазгена, думаю.

– А что за девушка снимала дом?

– Никто не видел, паспорт не спрашивали.

– Интересная ситуация. Подскажи ментам, пусть землю покопают на месте дома. Если она отличается от окружающей, может, найдут чего.

Иван Иванович задумался. Промышленной добычи золота в Ярославской области нет. В речках на севере области можно намыть песок, но очень мало. Даже в соседней Костромской области мало. Но там есть центр ювелирной обработки. Село Красное-на-Волге. Красивые места. Местные жители и раньше баловались, а сейчас и вовсе разбаловались. Скоро в каждой избе подпольная мастерская будет. Но это все крохи. Причем здесь браслет? Кому потребовалась подделка из золота?

– Вот уж пропащая!
– встретила меня Вера Абрамовна, - проходи. Сейчас ругать буду. Почти год только от посторонних о тебе и узнаю.

– Простите Вера Абрамовна, я здесь всего три месяца. Нельзя было появляться.

– Но ты же училась? Я узнавала. Занятия посещала, потом академку взяла.

– Это не я. Это Дарья. Она же Адарка.

– Рассказывай, - она проходит на кухню ставить чайник, - я все слышу.

– Всего не расскажешь.

– Начни с простого, там дойдем до твоего всего.

Осенью девяностого года я не вернулась. И на учебу не вышла. На этот случай у меня были написаны письма, которые Дарья должна передать домой. Так тетя Ганна посоветовала. Она же и отправила подругу к моим. Мама сильно расстроилась, но дала себя убедить, что привлечение органов будет только мне во вред. И оставила Дарью жить на два месяца. Та позвонила домой, устроила дела со своей учебой и прикрывала меня в институте, благо никто в паспорт не заглядывал. Потом написала заявление на академку.

Я вернулась в октябре девяносто первого года и еле успела до отчисления. Льва Михайловича уже нет, чтоб за меня заступаться. Договорилась сама. Сдала зимнюю сессию.

– Ну и как тебе наша жизнь?
– грустно улыбается наставница.

– Такое ощущение, словно обратно на «Титаник» запрыгнула.

– Зачем?

– У меня тут мама, - рассказываю, как устроилась семья, как провожала, как потом жила.

– Оставайся у меня.

– Спасибо. Я сейчас не решу. Мне сначала нужно кое-что найти.

– Вместе и поищем.

– Я не хочу подставлять вас.

– Нахваталась новых словечек. Чего мне боятся? Я уже умирала. Ты тоже. И не раз.

– Останусь. Одной плохо.

– Заодно и расскажешь, что можно.

Я достала из пакета вафельный торт.

– О, гуляем. Где взяла такую роскошь?

– От фабрики привезли. Они же теперь сами торгуют.

Мы пьем чай и наслаждаемся. Она спросила, как мне жизнь здесь? Не очень. Совсем. Хотя чему удивляться? Вся мишура и все коммунистическое вранье слетело в миг. Остался неприкрытый оскал. Лучше всех устроились коммунистические руководители. Ни один из номенклатуры без работы не остался. Часть теперь в политике за демократию, часть за патриотов, другие подались в бизнес. Бывшие комсомольцы стреляют друг друга на стрелках, бывшие пионеры-тимуровцы грабят пенсионеров и пьяных на улицах. Но не все. И этих не всех - большинство. И мне их до слез жалко. Им сказали: то, что было раньше, ради чего вы жили, очень плохо и стыдно. А взамен дали дикий разврат и предательство. Обещали светлое будущее, а теперь те же люди, что два года назад кричали «Революция продолжается», говорят, что ошиблись. В очередной раз.

Я видела, как на переходе сквозь серую унылую толпу, переходящую на зеленый, ехал на мерседесе такой комсомольский вожак и смеялся, глядя, как старики разбегаются от бампера.

– Занятия, наверное, совсем забросила?
– прерывает грустные мысли Вера Абрамовна

– Не совсем. Это единственное, что со мной всегда, во всех мирах. Но всегда разное.

– Конечно. Выберешь для себя нужное.

– А задумалась я об истории. Как же раньше жили? Не было милиции. При царе полиция тоже не везде была. Хрущов на съезде говорил, что первый раз в жизни жандарма увидел в двадцать три года. И не поубивали же друг друга? А сейчас как звери. Даже хуже, потому что ненасытные.