Нелл приникла губами к иссохшей щеке, и сама удивилась, до чего же она мягкая, потом, не желая уходить так вдруг, припала к груди мисс Матесон и на мгновение замерла. Мисс Матесон легонько погладила ей волосы и фыркнула.

— Прощайте, мисс Матесон, — сказала Нелл. — Я никогда вас не забуду.

— Я тоже, — прошептала мисс Матесон, — хотя мне-то обещать легко.

Перед домиком констебля Мура вросла копытами в землю богатырская робобыла — что-то среднее между першероном и слоном. Ничего грязнее Нелл в жизни не видела — одна налипшая корка весила, наверное, сотни пудов. От нее несло нужником и тухлой водой. Между двумя пластинами брони застряла шелковичная ветка с листьями и даже ягодами; за бабками тащились стебли тысячелистника.

Констебль сидел в бамбуковой рощице. Гоплитская [387] броня, такая же исцарапанная и грязная, была в два раза больше него, отчего непокрытая голова казалась до нелепого маленькой. Шлем он сорвал и бросил в прудик, где тот плавал, словно изрешеченный корпус подбитого дредноута. Констебль страшно осунулся и исхудал; он отрешенно смотрел на стебель кудзу, который медленно, но неуклонно теснил лисохвосты. Едва глянув на его лицо, Нелл побежала заваривать чай. Констебль протянул к белой чашечке бронированную руку, которой мог бы крошить камни в труху. Широкие стволы встроенных орудий почернели и закоптились. Он взял чашечку из рук Нелл с точностью хирургического робота, но к губам не поднес — боялся, видимо, что от усталости не рассчитает и раздавит чашку о подбородок или даже снесет себе голову. Похоже, его успокаивал один вид поднимающегося пара. Ноздри констебля расширились раз, другой. "Дарджилинг, — сказал он. — Это ты правильно. Всегда считал, что Индия цивилизованнее Китая. Пора отвыкать от кимуна, лунг-янга, лапсанг-соучонга, и переходить на цейлонский, пекое, ассам."

Он хохотнул.

От уголков его глаз к вискам тянулись белые полоски засохшей соли. Он долго и быстро скакал без шлема. Нелл пожалела, что не видела, как констебль Мур мчится по Китаю на боевой робобыле.

— Все, последний раз вышел в отставку, — объяснил он, указывая подбородком в направлении Китая. — Консультировал одного тамошнего джентльмена. Сложный был человек. Многогранный. Теперь войдет в историю еще одним паршивым китайским воякой, не дотянувшим до планки. Удивительно, милая, — сказал он, впервые поднимая глаза на Нелл, — сколько денег можно загрести, отчерпывая вилами прилив. В конце концов приходится линять, пока еще платят. Не очень достойно, конечно, но какое достоинство у военных консультантов.

Нелл подумала, что констеблю не захочется входить в подробности, поэтому переменила тему:

— Кажется, я наконец поняла, что вы пытались объяснить мне годы назад, насчет ума.

Констебль сразу просветлел.

— Рад слышать.

— Вики подчиняются сложному моральному кодексу. Он вырос из мерзости прошлых поколений, в точности как до первых виков были георгианцы и регентство. Старая гвардия верит в этот кодекс, потому он дался ей потом и кровью. Эти люди растили детей в своих убеждениях, но дети верят в их кодекс по другой причине.

— Они верят, — сказал констебль — потому что им так внушили.

— Да. Некоторые не никогда и не усомнятся — они выросли узколобыми и могут объяснить, во что верят, но не могут объяснить, почему. Другие видят лицемерие окружающих и бунтуют, как Элизабет Финкель-Макгроу.

— Какой путь выберешь ты, Нелл? — с живым интересом спросил констебль. — Покорство или мятеж?

— Ни тот, ни другой. Оба слишком прямолинейны — они для тех, кому не по зубам противоречия и неоднозначность.

— Отлично! Браво! — воскликнул констебль. После каждого слова он ударял по земле свободной рукой, да так, что искры летели и почва под ногами у Нелл дрожала.

— Думаю, лорд Финкель-Макгроу, как человек разумный, видит лицемерие своего общества, но продолжает держаться избранного пути, потому что так в конечном счете лучше. Думаю, его волнует, как передать этот взгляд младшему поколению, которое, в отличие от него, не видит исторических корней. Возможно, поэтому-то он и заинтересовался мной. Может быть, Букварь — его первая попытка решить проблему систематически.

— Герцог — старая лисица, — сказал констебль Мур, — и его мотивы разгадать трудно, так что не знаю, верна ли твоя догадка. Но сходится все правдоподобно.

— Спасибо.

— И что ты собираешься делать теперь, когда во всем разобралась? Еще несколько лет учебы, чуточку светского лоску, и ты сможешь принять присягу.

— Я, конечно, знаю, что в Атлантической филе меня ждут самые благоприятные перспективы, — сказала Нелл, — но не думаю, что пойду прямой и узкой дорогой. Я попытаю счастья в Китае.

— Ну-ну, — сказал констебль, — остерегайся кулаков. — Его взгляд скользнул по грязной, искореженной броне и остановился на дрейфующем шлеме. — Они идут.

Лучшие исследователи, вроде Бертона [388] , стараются раствориться среди местных. Нелл остановилась у общественного МС, стянула длинное платье и собрала новую одежду — темно-синий облегающий комбинезон с пульсирующей оранжевой надписью "НЕ КАНТОВАТЬ". Возле набережной она махнула старый наряд на пару мотороликов и направилась прямиком к дамбе. Несколько миль вверх, и у ее ног открылась Пудунская экономическая зона и Шанхай. Коньки разогнались, пришлось немного сбавить их мощность. Водораздел остался позади. Нелл была одна в Китае.