Холод полз вверх от промерзшего камня, пропитывая одежду, впиваясь в кости. Когда над вершинами деревьев начало проступать обещание дня – тонкая полоска бледной синевы, постепенно расширяющаяся, вытесняя угольную черноту ночи – Алексей с трудом разлепил веки. Усталость давила тяжелым, липким покрывалом. Тело ныло, каждый сустав, каждая мышца протестовали против неудобного положения и долгого пребывания на холоде. Пальцы на руках и ногах ощущались почти онемевшими, они не дрожали, но будто покрылись инеем изнутри.

Двигаться было мучительно. Скрипя от застарелого напряжения, он осторожно выбрался из своей каменной норы. Воздух за ее пределами казался более резким и свежим, несмотря на сохраняющуюся влажность. Утренний лес еще спал, или только начинал просыпаться. Тишина была густой, нарушаемой лишь отдаленным щебетанием одинокой птицы, первыми каплями росы, падающими с ветвей, да негромким, неторопливым шумом ручья, который он слышал где-то в низине.

Но для него эта тишина не была успокаивающей. Она была наполнена ожиданием. Как хищник перед прыжком, как загнанный зверь перед последней отчаянной схваткой. Его инстинкты были начеку, обостренные ночным бодрствованием и близостью опасности, которая, хоть и не проявляла себя явно, ощущалась где-то поблизости.

Он решил двигаться дальше на север, углубляясь в самые дикие и неисследованные районы леса. Это был путь более сложный, полный неизвестности и физических испытаний. Здесь не было дорог, не было поселений, не было гарантии найти пищу или убежище. Но здесь же было и меньше вероятности встретить тех, кто его искал. Люди, даже ищейки, предпочитали более привычные и изученные места. Дикая глушь, по их представлениям, была уделом зверей и последних, наиболее отчаянных изгоев. А он был как раз из таких изгоев, не по выбору, а по природе своей.

Ступая по сырой земле, он старался максимально скрыть свои следы. Это стало навязчивой идеей. Каждый шаг – выверен, каждая ветка, каждый камень – анализируются. Он предпочитал идти по твердым участкам, по скалам, по густой, низкой траве, стараясь не задевать высокую растительность, которая, будучи мокрой от росы, легко выдала бы его проход примятыми стеблями. Мелкие ручейки, пересекающие путь, он по возможности проходил по самому дну, чтобы сбить возможный запаховый след, оставляемый для собак.

Холод все еще пробирал. Он достал из мешка сухой шерстяной шарф (маленькая роскошь, оставшаяся от деда), обмотал им шею и лицо до носа. Дышать стало чуть теплее. От этого простого действия, от заботы о своем теле, появилась крошечная, но осязаемая капля уверенности. Он должен был оставаться здоровым, чтобы выжить. Любая болезнь, любая травма в этом диком краю, когда за тобой идет охота, были бы верной смертью.

Лес постепенно оживал. Солнце, все еще невидимое за облаками, наливало воздух неярким светом. Сквозь мокрую хвою, влажный мох, ветви елей и пихт пробивались невнятные шорохи – пробуждение птиц, невидимое копошение мелких грызунов у корней деревьев, осторожные шаги более крупных обитателей, уходящих подальше от появляющегося в лесу человека. Алексей распознавал эти звуки, отличал их от чего-то иного.

Пробираясь через особенно густой участок молодого ельника, ветки которого скребли по одежде и хлестали по лицу, он почувствовал это снова. Не отчетливый звук, а скорее… сдвиг. Воздух стал другим. Напряжение. Где-то поблизости, метрах в пятидесяти, может быть, ближе, едва различимый шорох, слишком правильный, слишком мерный для лесного зверя. Приглушенный скрип кожи. А затем – слабый, очень слабый, но совершенно отчетливый запах человека. Влажного человека. И что-то еще – специфический, чуть резкий запах… Нет, не зверя.

Собаки.

Сердце замерло. У них были собаки. Это кардинально меняло дело. Следы на земле, даже скрытые дождем, влага на одежде, даже пройдя по воде – ничто не могло полностью обмануть острое обоняние хорошо натренированной собаки. Его усилия по скрытию следов были, по большей части, тщетны. Псы возьмут его запах.

Адреналин впрыснулся в кровь, толкая его тело вперед. Он сменил медленный, осторожный шаг на быстрый, почти бесшумный бег. Земля под ногами проносилась расплывчатым пятном. Ветки били по лицу и рукам, царапая кожу даже сквозь одежду. Он игнорировал боль, концентрируясь только на одном – двигаться быстрее. Максимально использовать свое преимущество в знании местности, физической силе, которую давала ему его природа, и этой первобытной способности двигаться в диком лесу.

Где-то позади, но не отставая, он слышал их. Приглушенный, неровный лай – скорее поиск, чем погоня, но явно становящийся более уверенным, по мере того как псы приближались к его свежему следу. И шаги людей. Не такие быстрые, как у него, стесненные мокрыми деревьями и кустарником, но упорные, методичные. Они приближались.

Его мозг работал с лихорадочной скоростью. Прятаться было бесполезно, собаки все равно выведут их на него. Единственный выход – уйти так быстро и так далеко, как только возможно. И, если удастся, найти что-то, что остановит именно собак. Река? Не было достаточно крупной реки поблизости, которую он помнил на карте. Болото? Медленное движение, возможность застрять, а псы могли бы обойти. Что еще? Высокий водопад, где его запах просто "сломался" бы? Скалистая гряда, по которой собаки не могли бы пройти, или прошли бы с большим трудом, давая ему отрыв?