Ночью он отправился к отшельнику и сказал: три или четыре года тому, как я впервые пришел к твоей святой пещере. Ты сказал, что по моей вине падет Христов закон, разрушится вера, брак и крещение; к этому, направляемый пророческим духом, ты еще прибавил много бед, имущих свершиться. Если Бог провидел, что я сделаю все, как предсказано, значит, так этому и быть. Разрушится Божий закон, и люди снидут в преисподнюю, ибо тот, кто не крещен, не водворится в царствии Божием. Дело, однако, может пойти иначе, если ты примешь мой совет. Когда все начнет гибнуть, ты спасешь свою жизнь и паству и соблюдешь малый останок верных для царства Христова, что вменится тебе в великую заслугу. – Поклянись, отвечал отшельник, что не погубишь людей, коих я наставляю, и я сделаю, что ты хочешь, если это не противно Христовым заповедям и святой вере. – Тот отвечал, что многие вещи кажутся противными Христу, хотя совершаются по домостроению Божию, а потом поклялся, как хотел отшельник, и рассказал ему, зачем пришел и какой услуги от него хочет. Отшельник обещал все исполнить. Тот воротился домой и лег спать, никем не замеченный.

Поутру они с женой отправились к отшельнику. Вышед во сретенье им из пещеры, старец приветствовал гостя как собеседника ангелов и избранника Божия. Жена глядела на него с благоговейной неловкостью. Он воротился домой, опережаемый поразительным слухом, и начал проповедовать. Он учил, что ни крещение, ни причастие божественных тайн не очищает никого, как не очистило апостолов, но единая молитва; что человек должен стяжать две души, одну общую со всеми, другую небесную; что Дух Святой будет с ним въяве, если он сохранит бесстрастие; что не должно ходить в собрания верных, яко не имеющие пользы, ни заботиться о воспитании детей, ни давать милостыню нищим; что ни узы брака, ни узы клятвы не значат ничего; что преспеянием в молитве можно достигнуть до такой высоты, где ты освободишься от всякой опасности греха. Люди собирались и слушали его с жадностью. Церкви пустели; толпы поклонников сбивались к нему, почитая в нем нового пророка. Епископ поздно хватился: простодушные его увещания, старческие слезы были втуне; люди уходили под знамена нового учения. – Бог, хотевший наказать домоправителя, показал ему все следствия его проповеди: буйства в церквах, глумление над священниками, разврат под именем бесстрастия. Ужас его отрезвил; он думал образумить своих приверженцев, но насилу унес ноги от прогневленной толпы. Жена его умерла от печали; сам он ушел в пещеру, где вверг себя в жестокие подвиги, а когда доводилось ему слышать о новых деяниях, какими прославилась его неистовая школа, он по три дня ничего не вкушал, кроме слез.

За этим рассказом мы ушли далеко и проходили какой-то деревней. Тут спутник мой прервал свою повесть, сказав, что оставит меня на минуту, затем что есть у него одно неотложное дело; с тем он двинулся меж домами, и вскоре я увидел его вдали, бегущего во всю прыть с гогочущим гусем под мышкой и преследуемого рассерженными крестьянами. Когда я опомнился от изумления, то увидел, что стою посреди деревни, жители которой на меня косятся, затем что я был спутником вора, а шел я поглядеть на какую-то пещеру, будто ее стены могли удостоверить все то, что этот побродяга мне сказывал. Плюнул в сердцах и пустился поскорей прочь, покамест от крестьян не вышло худа, со стыдом себя спрашивая, как случилось мне вдаться в эту затею.

На моем пути оказался постоялый двор, а как я ничего не ел целый день, занимаясь этим сумасбродом, то и свернул к его воротам. Небо, полагаю, меня туда привело: ибо среди людей, толкавшихся там, увидел я в углу на лавке какого-то знакомого, а приглядевшись, признал в нем того величавого и благообразного юношу, который в Анкире сказывал мне о чудесах своего наставника. Ныне, однако, я его насилу узнал, так вид его переменился: свалялись волосы, глаза потускли, в чертах уныние, смотрит так, словно всякая радость для него умерла. Я же, намеренный выдать свое любопытство за человеколюбие, сажусь с ним рядом и, тихо тронув его за руку:

– Помнишь меня? – говорю. – Я – школьник апамейский, а ты – спутник и ученик божественного Максима; мы с вами встречались в Анкире, когда учитель твой избавил семью и город от жестокого демона: и давно же это было!.. Скажи, совершил ли Максим еще что-нибудь чудесное, о чем можно поведать, – я бы с охотою и благодарностью тебя послушал; или же – да не будет! – что-нибудь дурное приключилось, отчего ты сидишь здесь один, в унынии и безмолвии?

Так говорю я ему; он же со вздохом отвечает:

– Желал бы я, чтоб все мы умерли там, в Анкире, навек оставшись счастливыми людьми, а не вспоминали прежней славы, отчего нынешние горести лишь язвят сильнее. Благословят тебя боги за готовность слушать, что мы испытали; впрочем, эта история, может, окажется и поучительной.

Давно уже примечал я за нашим учителем, что ни слава, ни повсеместно оказываемое почтение его не радуют, словно гостя, пресыщенного пышным пиром. Мы приступали к нему с расспросами, кто с осторожными, кто с нескромными – каждого на свое побуждает дерзостная любовь, – он же неизменно отделывался от нас шутками и недомолвками, ускользая из наших рук, как египетский чародей. Пришли мы в Аспону с намереньем провести в тишине несколько дней. Учитель искренне забавлялся, разговаривая с тамошними жителями, которые дальше своего города ничего не знали и имени Максима никогда не слышали. Тут кому-то из нас пришла в голову мысль, показавшаяся счастливой, а на поверку ставшая причиною всех наших бед и унижений. Как бы невзначай мы спросили его, доводилось ли ему видеть своего демона-хранителя и беседовать с ним, и правду ли говорят, что у иных людей хранители не демонической природы, но божественной. Когда же Максим ответил, что демона своего видел, и не один раз, мы друг с другом заспорили, может ли быть в человеке такая сила и мудрость, чтобы демон являлся по его призыву, и сошлись на том, что, если и бывало такое, то лишь в древности, когда боги и пировать с людьми не гнушались, а в наш век это лишь забавы поэтические. Максим слушал нашу распрю с улыбкой, ибо от него не могло укрыться, для чего мы ее затеяли: но вдруг спросил, знаем ли мы поблизости достойное место для такового обряда. Себе не веря, мы отвечаем, что знаем, и ведем его туда, где можно этим заняться, не оскорбляя богов и не боясь праздного внимания: Максим свершает заклятие, являет нам, несчастным, тайны, о которых слова молвить не дерзну, и вот уже стоит перед ним некто высокий, вопрошая, чего ради он пожелал его видеть. А Максим медлит мгновенье и говорит, не стесняясь нас, жадно слушающих, что давно уже тяготит его одна вещь: сызмальства он был приучен подражать лучшим и соревноваться с несравненными; и прилежание свое, и дерзость он посвящал тому, чтобы течь по стопам мужей, имя свое прославивших целомудрием, философской жизнью и чудотворной добродетелью; и вот, долгие годы сим занимаясь, он ныне видит, что на избранном пути превзошел всех и ныне покинут на самого себя, томимый тоскою; остается ему или безрассудная самонадеянность, или скотское бесчувствие, равно позорные для философа. – «И только?» – спрашивает демон. «Только», – отвечает Максим. «Ну, простись с печалью, – говорит тот, усмехнувшись, – найду я тебе соперника, с которым не постыдишься выйти на арену; все твои силы понадобятся, чтобы его одолеть; зато и слава твоя будет такою, какова не бывала у живущих». С сими словами он пропал; огонь погас, и мы во тьме, головами сшибаясь, пробираемся к двери, гадая, чему мы были свидетели и куда влечет нас божественный пыл нашего наставника.

Наутро мы покинули Аспону. Максим хранил торжественное молчание, а мы не осмеливались его тревожить. На нашем пути оказалась Ниса, и Максим решил остановиться, дабы посетить тамошние святыни. В старом храме Венеры Споборницы служитель с великой почтительностью помогал Максиму совершить жертву, после повел его посмотреть росписи, когда же Максим похвалил оные, сказал, что они поновлены на те деньги, которые он им оставил в прошлое посещение, для чего отыскали лучшего в здешних местах живописца, да еще осталось, чтобы купить новую курильницу, затем что старая совсем прохудилась. Максим сказал старику, что тот, верно, ошибся и принял его за другого, а он, Максим, в их городе впервые. «Значит, то был какой-нибудь бог в твоем обличии, – отвечал тот, улыбнувшись. – А я знаю только, что ты, Евридамант, всегда будешь у нас желанным гостем». – «Ну, прими же еще, – молвил Максим, подавая ему денег, – чтобы в другой раз мне не чужие хвалы от тебя получать, а мои собственные». Старик с благодарностию принял. По дороге мы смеялись над его ошибкою, говоря, что Максим умеет явить благочестие даже там, где сам не показывается. Тот, однако, выглядел озабоченным, а на расспросы наши отвечал лишь, что Евридамант было шутливое его прозвище в детстве, о котором он сам давно позабыл и никак не мог предположить, что кто-нибудь другой о нем знает. Нас это удивило, но не очень; мы объяснили это случайностью.

Мы снова пустились в дорогу и пришли в Салаберину, остановившись на постоялом дворе. Часа не прошло, как явились двое граждан и принялись у нашего порога спорить о том, кому из них окажет честь Максим, расположившись в его доме; один другому не хотел уступить; в чем одном они сходились, так это в том, что великим стыдом было бы оставить человека, от которого их город видел благодеяний не меньше, чем от своих основателей и от хранящих его богов, жить в гостинице, словно случайного прохожего. С изумлением мы глядели на их распрю, думая, в своем ли уме эти люди: один утверждал, что поместье теперь приносит ему твердый доход, потому что Максим указал ему опытного и верного управляющего, другой же хвалился, что держит себя с сыном, как Максим ему советовал, и теперь ежедневно благословляет небеса, давшие ему если не мудрость, то умение следовать чужой мудрости. Заслышав их речи, присоединился к ним и хозяин постоялого двора, по чьим словам выходило, что половина города бы ныне бедствовала, а вторая догорала, кабы не Максим, способный любой мятеж унять и одни появленьем отрезвить заносчивую чернь. Все трое просили новых его советов в новых затруднениях. Максим отвечал, что лучше бы им начать жить своим благоразумием, чтобы досадовать на самих себя, а не на проезжего философа, и велел нам собираться; едва мы успели поужинать.