Бесплодно мы трудили ум над этой загадкой, когда же пришли в Тиану, каппадокийцы один за другим сбегались приветствовать нашего наставника, поздравляя себя с тем, что он так скоро к ним вернулся, и спрашивая, надеяться ли на новую речь, прекрасней прежней. Максим, от глубокой тревоги презрев осторожность, спросил, о чем была предыдущая, они же, хоть и удивленные, но взяв в рассуждение, что мужу, такую громаду трудов несущему, позволительно не помнить, что и когда он говорит, отвечали, что дней двадцать тому, как он держал перед ними речь о том, правильно ли сделал Сократ, что не стал оправдываться на суде, и что другой такой речи, пространной, как видимое с холма море, и величественной, как Посейдонова колесница, ни один из них не помнит, а многие, один раз услышав, запомнили ее едва ли не всю наизусть: так чудесно напечатлевается слово великого мужа. Максим стоял перед ними в смущении. Осмелившимся еще спрашивать, доведется ли снова его слышать, он отвечал, что нездоров и выступать в этот раз не станет. Добродушные тианцы огорчились, слыша о его недуге, и обещали назавтра прислать ему лучших врачей за свой счет, но Максим опечалил их еще более, сказав, что поутру намерен уехать, ибо важнейшие дела его торопят. Когда же выбрались мы утром из города, он остановился посреди дороги, шепча имя то одного города, то другого и сомнительно качая головою, хмуря брови и сам себя опровергая, как полководец, пробирающийся вражеской страной, или любовник, воображающий все помехи назначенному свиданью. Мы смотрели на него в ужасе. Он поехал куда-то, точно не помню, но уже в виду городских ворот остановился и повернул в другую сторону. Теперь, словно безумный, он скитается по каппадокийским холмам в поисках места, где его не знают, и, не дерзая тягаться с самим собой, чтобы не унизить своей славы, в каждом тихом уголке предвидит черты снедающей его тревоги. Я же, несчастный, не выдержал этого, но на одной из остановок, сказавшись больным, добился, чтоб мои товарищи отправились дальше, вверив меня попечению гостинника, и теперь не знаю, как мне быть: нагнать ли моего наставника, чтобы делить с ним бесславную горечь и малодушные скитания, или же, предоставив его собственной участи, пуститься своим путем, возможно, счастливейшим.

Как мог, я его утешил, говоря, что, может, дело и переменится к лучшему, и приводя примеры того, чему мы были свидетели, пока скитались по этим краям, и чего наши бока натерпелись. Наконец его оставив, я двинулся в обратный путь, утомленный и удивленный всем, что мне нынче привелось услышать. Отшельник успел прежде меня воротиться и встречал меня на пороге вопросом, где я пропал, я же, отвечая какой-то уклончивостью, спешил спросить, чем кончилось с мостом. Он отвечал, что мост решили оставить, потому что он на этом месте надобен, а если его благодаря бесу выстроили, так случается и бесам по безрассудному их озорству делать добро, ссоря, например, злых людей, из чьего согласия могло выйти много бед. Беседою же с Евстафием не довелось ему насытиться, затем что Евстафий занят был своей заботой: приходят к нему люди, сказывая, что появилась в округе мышь в огромном количестве, саврасого цвета, с острой мордой, хлеб выедает, так что клади проваливаются, и горохом не брезгает; иные видели их толпу, шедшую на юг, в девять десятин размером, и так они смелы, что на речных переправах заскакивают в лодки; говорят, что мыши принадлежат бесам, потому что это скотина неблагословленная, а бесы играют в зернь, проигрывают их и потом перегоняют из страны в страну: а ныне, должно, ликаонийские и киликийские бесы выиграли у каппадокийских и гонят их в свою сторону, иных в Ларанду, иных в Тарс; и он, Евстафий, не знает, откуда начать бороться с этим безумным и смехотворным мнением: сказать, что бесы в зернь не играют, так эти люди в нее играть примутся, уверенные, что это занятие непостыдное; признать, что играют, так надо сказать и на что играют, коли не на мышей. Мой отшельник его спросил, для чего ему ввязываться в людские суеты, Евстафий же отвечал, что если бы он, будучи девой, проводил жизнь в потаенном тереме и вдруг увидел пожар в доме отца своего, надобно ли ему было покойно смотреть, как огонь поядает дом, или бегать вверх и вниз, нося воду? пусть же не корит его, что он поступает, как нужда понукает. Пока отшельник говорил, я раздумывал, спрашивать ли его о том, что насказал мой спутник, или умолчать, как о деле пустом и вздорном, и наконец решил не спрашивать.

Как ни хорошо было мне у отшельника, а жительство мое кончилось скорее, чем я думал. Однажды, заслышав непривычный шум, я вбежал и застал отшельника без памяти на земле. Я кинулся к нему и начал говорить с ним, за плечи трясти, отливать водой и другое затевать, в чем больше было суеты и горячности, нежели толку, ибо не знал ни науки живых лечить, ни дара воскрешать мертвых. И покамест я в замешательстве то плакал над ним, как над мертвым, то донимал его, как живого, вглядываясь, не затрепещут ли ресницы, он, испустив долгий вздох и словно паутину стерев с лица рукою, открыл наконец глаза, к великой моей радости, и слабым голосом молвил: «Сколь сладостен Господь вкушающим Его! Сколь велико сладости оной изобилие, сколь щедро, каким неиссякаемым кладезем отрад проливается, как укрепляет, утешает и ободряет! Эту сладость, любезную и желанную, я храню в сердце, но словами изъяснить не могу». Тут он с моею помощью поднялся, потирая затылок, крепко ушибленный, и сел на свое скудное ложе; я же разрывался между любопытством и желанием дать ему покой. Отшельник, однако же, и сам в таком был волнении, что не замедлил рассказом.

«Послушай, дитя мое, со вниманием; я бы тебе этим не докучал, если бы не был уверен, что из тех великих и несравненных вещей, которые мне явились, нельзя извлечь духовной пользы. Сел я передохнуть от обычной молитвы. Тут подступил к моему ложу некий муж и тронул меня за ноги; потом коснулся моего живота, потом груди, я же от его прикосновений ничего дурного не чувствовал. Когда он коснулся головы, я испустил дух. Он же, увещевая ничего не страшиться, повел меня и привел в изящнейшее и отраднейшее место, где я увидел деревья и цветы всякого рода. Там росли розовые деревья высотой с кипарис, и лепестки с них непрерывно падали, а на ветвях пели такие птицы, каких и в императорском дворце нет. Во сретенье мне шли прекрасные юноши в блистательных ризах, учтиво меня приветствовали и повели на широкий благоуханный луг, окруженный оградою как бы из света. Нас пустили в ворота, и, увидев внутри многих и славных святых, я был в великом трепете, что допущен в их собрание. Мне же вновь сказали, чтоб я не боялся, и подвели к золотому стулу у ног Господа нашего, говоря, что это место приготовлено для меня. Но когда я уже садился, веселясь, что исполнилось мое желание разрешиться и быть с Христом, явился один человек, именем Афанасий, с которым я был знаком в молодости, когда он славился беспутством, но с тех пор не виделся и забыл о нем; и этот Афанасий спихнул меня со стула, примолвив: “Пришел ты сюда не как следует, вернись к своим грядкам”. Слетев оттуда стремглав, я вернулся и услышал, что ты меня тормошишь и окликаешь. Теперь я полон смущения, ибо на глазах у всех был сброшен с избранного места на землю, а главное – вместо того чтобы уразуметь, чем согрешил, думаю о том, чем таким занимался Афанасий, покуда мы с ним не виделись, что он теперь в раю Божием распоряжается, как у себя в доме».

Я утешал его и успокаивал, говоря, что он какого-то дела не доделал, а потому послан все уладить, чтобы потом его пустили назад с почетом, ибо нет ничего хуже, как раскаиваться, не имея способа исправить. Один мой знакомый, произнося речь, среди превратностей Фортуны упустил Мария, хотя тот был у него в мысленном портике поставлен у такой-то колонны, и так потом досадовал и корил себя, что описать трудно, хотя никто из слушателей – а там были все люди взыскательные – изъяна не заметил; и с тех пор он ничего у этой колонны не оставлял, напротив, произнося речь, торопился ее миновать, чтобы не вспомнить, что у него там поныне дожидается Марий с целым ворохом неприятностей. А другой мой знакомый, когда залез ночью в дом сукновала, чтобы его обворовать, так натерпелся там от вони, что уже себя не помнил, и не заглянул в одну каморку, из которой больше всего смердело, потому что в особенности искал, на чем написать сукновалу, чтобы хоть дверь иногда держал настежь, да не нашел и с тем удалился; а потом, вспоминая об этой каморке, постепенно уверился, что там-то все деньги и лежали, иначе чем бы оттуда так несло, и чем больше он о ней вспоминал, тем больше денег в ней оказывалось, так что он и по темени себя бил от досады; не знаю, какими средствами он заставил себя уйти от этой каморки, а под конец в ней уже все императорские сокровища скопились и вся персидская казна.

Мой старик успокоился и повеселел, уверившись, что дадут ему вернуться. Такое загорелось в нем усердие, что он пал мне в ноги, прося принять у него исповедь и наложить сообразное покаяние, я же, как мог, от этого дела отнекивался, говоря, что не по мне такая честь, я этому не учен и не след мне его грехи слушать; а как он не отставал, я предписал ему в покаяние то, что он на моем месте предписал бы другому. С того дня пошла наша жизнь уже не как прежде, ибо отшельник каждый камень переворачивал, чтобы небеса ему отпустили, я же тем был грешен, что втайне желал ему подольше не кончить своих дел, ибо к нему сильно привязался и несносно было думать, что он умрет. Жил он тихо и печально, прежний задор позабыл, на реку уж не ходил, а послал меня к крестьянам сказать, чтобы не боялись, приходили за наставлением. Крестьяне пришли, и он поучал их страху Божию, чтобы между собой и в соседстве жили любовно, не крали, друг на друга не доносили и скверными речами не перекорялись, и именем Божиим не клялись, о нем же подобает спастися нам, и ничего бы не творили вопреки заповеди Божией, помня над собою серп огненный, сходящий с небес на землю, по пророку, то есть гнев Божий на творящих блуд и клянущихся ложно. Многие плакали от умиления, а потом не раз и не два приходили, он же никому в беседе не отказывал. То за одну добродетель брался он, то за другую, ища, в чем был доселе нерадив, а вечером сказывал мне о рае, какова неописуемая его красота и сладость, и плакал, вспоминая, я же томился мыслью, не я ли в том виноват, что он поныне здесь.

Однажды, когда я занимался по хозяйству, он меня окликнул. Я нашел его в огороде; он стоял посреди гороха, опершись на посох. «Помоги, сынок, дойти до кровати, ноги отнялись, – сказал он. – Чувствую, что мой день настал; я сделал, что надобно, хотя не знаю, что же это было». Я подхватил его и довел до хижины. Он лег и вытянулся, а потом открыл глаза и принялся меня увещевать, чтобы я паче всего хранил безукоризненную веру, а после его смерти остался в нашей хижинке, дабы жить здесь в тихости и благочестии. Я обещал ему это с охотою, ибо так его полюбил и так досыта натерпелся в странствиях, что любезней всего мне казалось остаться безвестным и за славою больше не носиться. Тогда он начал благодарить Бога и посреди благодарений испустил дух. Я подождал до вечера, не отправят ли его еще раз обратно, но он уже холодел. Много я плакал над ним, ибо это еще в первый раз было, что мой наставник умирал у меня на глазах. Потом я сходил за крестьянами, и мы его погребли честным погребением. Остался мне от него ворох соломы, на котором он спал, и протоптанная им тропа на реку.

Месяц я там прожил, а потом заскучал и пошел в Аспону. Добравшись до нее, я заглянул в первую гостиницу, чтобы узнать о своих товарищах. На дворе, когда я толпе приезжих ищу, кого расспросить, вижу знакомое лицо и узнаю Гермия, доброго моего товарища, с которым я уже навек простился. Мы обнялись, пылко приветствуя друг друга; я ему говорю, что уже не чаял его среди живых, он же, своему смеющемуся лицу стараясь придать важное выражение, говорит: