— Что «но»? — насторожился я.

— Она задавала очень много вопросов. Обо мне, о вас, господин «Тарановский». О наших путешествиях, о наших торговых связях в Европе. Интересовалась, почему австрийский коммерсант путешествует с французским секретарем. Спрашивала, нет ли у вас знакомых в Вене или Кракове, называла какие-то фамилии… Мне пришлось проявить все свое красноречие, чтобы уйти от прямых ответов.

— Думаешь, она что-то подозревает?

Левицкий пожал плечами.

— Не знаю. Возможно, это просто женское любопытство и светская болтовня. Но она очень внимательно слушала и смотрела. Сказала, что хотела бы познакомиться с вами поближе, господин Тарановский, и приглашает нас на небольшой музыкальный вечер через несколько дней.

Приглашение на музыкальный вечер… Это уже не просто деловой интерес. Что задумала эта загадочная кяхтинская вдова?

Несмотря на опасения Левицкого, я решил, что приглашение на музыкальный вечер к Верещагиной — это шанс, который нельзя упускать. Во-первых, отказ мог бы показаться странным и вызвать еще больше подозрений. Во-вторых, это возможность укрепить нашу легенду, завести полезные знакомства и даже найти покупателей на оставшийся фарфор. В-третьих, как бы цинично это ни звучало, такие вечера — источник информации. Люди, расслабившись под музыку и вино, порой говорят больше, чем следует.

Музыкальный вечер в доме Верещагиной прошел в атмосфере провинциальной роскоши и утонченности. Гостей было немного — самый цвет кяхтинского общества: несколько богатейших купцов с женами, городской голова, пара офицеров из местного гарнизона и, к моему удивлению, сам коллежский асессор Ситников, на этот раз без мундира, в элегантном фраке. Аглая Степановна была блистательна. Она вела вечер с непринужденной грацией, умело поддерживая разговор, переходя с русского на французский и обратно. Играли на фортепиано, какая-то девица с ангельским голоском пела романсы. Левицкий снова был на высоте, очаровывая дам своим французским, кавалерийским шармом и изысканными комплиментами. Я же, «господин Тарановский», больше молчал, изображая задумчивого европейца, изредка вставляя веские замечания о музыке или торговле.

Но главным событием вечера, затмившим и музыку, и утонченные яства, стала новость, которую принес с последней почтой городской голова. Он вошел в гостиную с раскрасневшимся лицом и дрожащим в руке листом официальной бумаги.

— Господа! Господа, невероятное известие из столицы! — возбужденно провозгласил он, и все разговоры мгновенно смолкли. — Его императорское величество, государь наш Александр Второй, подписал манифест! Мужикам дана воля!

На мгновение в гостиной воцарилась оглушающая тишина, а затем она взорвалась гулом голосов. Купцы оживленно заговорили, заспорили, кто-то крестился, кто-то недоверчиво качал головой. Дамы ахали и обмахивались веерами. Ситников слушал с серьезным, сосредоточенным видом. Даже Аглая Степановна на миг утратила свою светскую невозмутимость, и в ее глазах блеснуло что-то похожее на волнение.

Эта новость как громом поразила и меня, и Левицкого. Отмена крепостного права! Это было событие исторического масштаба, способное перевернуть всю жизнь Российской Империи. Я, как человек из будущего, знал об этом манифесте, но услышать о нем здесь, в этой обстановке, было… странно. Для Левицкого же, потомственного дворянина, хоть и беглого, это известие, должно быть, имело особое, личное значение.

Я видел, как он побледнел и крепко сжал кулаки.

Обсуждение Манифеста не смолкало до конца вечера. Мнения высказывались самые разные. Купцы постарше ворчали, что «мужик без хозяйского глаза совсем разленится, и пахать некому будет». Молодые, наоборот, с энтузиазмом говорили о новых возможностях, о «свободном труде, который поднимет Россию». Дамы больше сокрушались о том, как теперь быть с дворовыми девками.

Аглая Степановна, проявив свой острый ум, заметила:

— Это, господа, не только великое благо для народа, но и великий вызов для всех нас. Россия меняется, и нам, купечеству, нужно будет суметь приспособиться к этим переменам, найти свое место в новой жизни. Появятся новые рынки, новые возможности… но и новые трудности.

Я внимательно слушал эти разговоры, стараясь не выдать своих истинных мыслей. Для меня, как для человека, знающего, что за этим манифестом последует еще много сложных и противоречивых реформ, эти споры были особенно интересны. Но главное — я думал о своих товарищах. Как эта новость отразится на них?

Когда мы поздно вечером вернулись в гостиный двор, наши «слуги» еще не спали. Видимо, слухи о манифесте уже докатились и сюда. Лица у них были возбужденные, глаза горели.

— Слыхали, Курила? Барин? — Софрон, обычно такой сдержанный, шагнул мне навстречу. — Волю дали! Мужикам волю дали! Неужто правда?

Я кивнул.

— Правда, Софрон. Царь подписал манифест.

Что тут началось! Тит, наш молчаливый силач, вдруг сел на лавку и закрыл лицо руками, плечи его вздрагивали. Захар метался по комнате, не находя себе места, и все повторял: «Воля… волюшка… дожили!» Сафар, хоть и не был крепостным, но, как человек, натерпевшийся от произвола, радовался вместе со всеми. Даже Очир, наш монгольский проводник, с любопытством слушал их возбужденные возгласы.

Эта новость ошеломила их. У этих простых людей, вся жизнь которых прошла в подневольном состоянии, сразу же возникли самые разные иллюзии и надежды.

— Теперь-то мы заживем! — горячо говорил Захар. — Землю дадут, свою, кровную! Можно будет хозяйство свое завести, деток растить… Никто больше не указ!

— И в солдаты по прихоти барина не заберут! — подхватил Тит, вытирая глаза кулаком. — И на конюшне не выпорют ни за что ни про что!

Левицкий слушал их с грустной улыбкой.

— Да, друзья, это великое событие, — сказал он. — Но не ждите, что все изменится в одночасье. Воля — это не только права, но и большая ответственность. И землю, боюсь, не всем дадут, да и не сразу. Будет еще много сложностей, много несправедливости. Но первый шаг сделан. Россия уже никогда не будет прежней.