Шрифт:
Король подходил к королевне в своей заштопанной одежде, обшитой золотом. Трепал по плечу. Говорил, сдерживая улыбку: «Это рождественская ночь…»
Иногда в окнах пропадали морозные узоры. Чистая ночь смотрела в окно.
В глубине ночи – в небесах – горели и теплились иные, далекие миры.
Приникнув к окошку, все втроем любовались небом, вели речь о лучшем мире.
А потом начинались первые весенние приветы.
Так проходил год за годом.
А в далеких северных полях одиноко торчал сонный город, повитый грустью.
Почивший король все сидел на гробнице, поджидая убежавшего сына. Шли года, а сын не возвращался.
Тогда мертвец сжал в руке своей жезл и гордо пошел к одинокому дворцу, возвращался обратно, влача за собой пурпур мантии.
Вот уже он всходил по мраморной лестнице, над которой повисло странное облако. Вот он уже входил в тронную залу. На тяжелом троне восседал Мрак, повелитель этой страны.
И старик сел на трон и призвал черного лебедя. И говорил лебедю своим глухим, холодным голосом: «Лети к моему неверному сыну и зови его сюда… Здесь погибают в его отсутствии.
«Скажи ему, что я сам встал из гроба и сел на трон в ожидании его»…
Лебедь вылетел в открытое окно. Взвился над царским садом. Задел наклоненное дерево… И дерево вздрогнуло и, вздрогнув, опять уснуло.
Светало. В готические окна пал красный луч. Со стен равнодушно взирали изображения пасмурных рыцарей.
На троне сидел мертвый владыка, поникший и столетний, заалевший с рассветом.
Весенней ночью король с королевой сидели на вершине башни в зубчатых коронах и красных, заштопанных мантиях.
Королевна стояла у перил, вдыхая весну. Она была красавица севера с синими глазами и с грустной улыбкой, таящей воспоминания.
Король запел свои песни старческим голосом, пытаясь проводить дрожащими пальцами по струнам лютни.
Со струн сорвался только один цветок, да и тот был бледен, как смерть.
И король поник.
На зубцы короны сыпался вечерний блеск. Они горели, будто вспыхнувший венок алых маков.
Запахнувшись в свой пурпур и увенчанный маками, чуял он бесшумный лет птицы из родимых стран.
А в небесах летал черный лебедь и манил за собою короля. Он пел о покинутом народе и звал на далекую родину… От этого зова деревья, колыхаемые, уплывали вдаль сонными вершинами.
Король сидел со стиснутыми губами. Черная тень его распласталась на мраморе террасы. Уже месяц – белый меланхолик – печально зиял в вышине.
И вот он встал. Простирал руки окрестностям. Он прощался. Уходил на родину.
Говорил жене и дочери: «Возлюбленные мои; зовут из туманной дали…
«Мой народ зовет… Мой народ в темноте, в убожестве… Зовет.
«Скоро приду… Скоро увижусь с вами… Приведу народ из туманной дали…
«Не горюйте, о, возлюбленные мои!»
И король стал спускаться в низины по витой, беломраморной лестнице, и королевна простирала ему свои тонкие, белые руки, прощаясь с отцом, но ее удерживала мать; слезы текли из глаз державной матери, застывали в морщинах.
И сам король закрывал морщинистое лицо свое красным рукавом. Он не раз останавливался на витой лестнице.
Заглядывал в башенные оконца. Видел черного лебедя, распластанного в небе. И не смел вернуться.
Спускался все нгоке. Закрывалась даль стонущих изогнутых сосен.
Что-то шумело кругом свежим ревом. Когда оно отходило вдаль, деревья будто прислушивались к уходящим порывам.
Скоро увидели короля внизу, внизу на лесной поляне. Он казался совсем маленьким.
Он махнул рукою и что-то кричал. Ветер отнес в сторону его слова. Он ушел в лесную глушь.
Восточная туча, всю ночь залегавшая на горизонте, вспыхнула утренним огонечком. Королевна утешилась.
Низкое темное облако прошло на туманный запад; оттуда перестали капать алмазные слезы.
Утешенная королевна напевала, хлопая в ладоши: «Еще придет… Еще увидимся с ним…»
Стволистая даль темнела синевой… В лесу заплутался усталый король. Его пурпур был весь изорван и зубья короны поломаны.
Он не мог выбраться ни в далекие, северные поля, чтобы идти к родному городу, ни вернуться назад.
Он горевал о покинутых.
Стволистая даль темнела синевой.
<