Вдали, на горе, высились силуэты башен: это был замок. Сзади высоко взметнулись тяжелые, синие купола, излучающие молньи.

Рыцарский замок был стар и мрачен. Окна его были из драгоценных стекол.

Низки были своды темных коридоров.

Там жил мальчик. Он был робок и бледен. Уже сияли глаза его, темные, как могила. Это был сын рыцаря.

Скучная темнота окутала младенчество робкого мальчика.

Ранее из темноты звучал серебристый голос. Милое, худое лицо выступало из сумрака.

А потом совсем утонуло материнское лицо в сонную темноту. Не звучал серебристый голос.

Помнил он сквозь туман горбоносого рыцаря с черной козлиной бородой и острым взглядом.

Даже звери косились на темного отца, а собаки выли и скалили ему зубы.

Вспоминал наезды темного рыцаря в замок.

Выносили образа. Пугались. В коридорах топтались и шумели неизвестные.

Сам бледный мальчик в озаренных коридорах встретил странного незнакомца.

Однажды осенью молнья убила темного рыцаря.

Был у тихого мальчика чудный наставник в огненной мантии, окутанный сказочным сумраком.

Водил мальчика на террасу замка и указывал на мутные тени. Красный и вдохновенный, учил видеть бредни.

И бредни посещали мальчика: он свел знакомство с самим великаном Ризой… По ночам к замку приходил сам Риза, открывал окно в комнате у бледного маленького мечтателя и рассказывал ему своим рокочущим, бархатным голосом о житье великанов.

Однажды в солнечный день постучал гигант пальцем в окно к ребенку.

Однажды проходил вечером старый Риза и бросил на замок свою длинную тень.

Но прошло детство. Улетели с детством туманные сказки.

Он стал красавцем и юношей. Носил густые кудри и латы. У него было бледное лицо с памятными чертами, большой нос и курчавая бородка.

Он казался отдаленным свойственником козла.

Стал он рыцарем этих мест. Часто задумывался на берегу великой реки.

На реке ходили волны.

Прежний рыцарь носил железные латы и вороново крыло на железном шлеме. Был горбоносый и одержимый.

Однажды осенью привезли его в замок с черно-синим лицом, спаленным лиловою молньей.

После смерти заговорили о днях лаврентьевских безумств. О том, как близ замка падал кровавый метеор, а дворецкий всю ночь ходил в коридорах замка.

Как он носил красный шарик на серебряном блюде. Подавал горячий шарик старому рыцарю.

Обуянный ужасом волшебств, рыцарь подбрасывал горячий шарик и пел грубым басом: «Шарик, мой шарик».

И это был обряд шарового ужаса.

Молодой рыцарь знал, что от старых мест подымаются старые испарения шарового бреда и ужасных козлований он бросил дедовский замок и построил новый замок на берегу великой реки.

И когда подъезжал к новой обители, вдалеке шумел сердитый лес, посылая угрозы.

Молодой рыцарь жаждал заоблачных сновидений, но в душе поднимались темные наследственные силы.

Иногда он подходил к окну замка, чтобы любоваться звездными огнями, а у окна подстерегали…

Вытягивались в знакомое очертание… Кивали. Улыбались… Приглашали совершить обряды знакомых ужасов… Нашептывали знакомые, невозможные слова…

Понимал молодой рыцарь, что не Бог зовет его к себе… Испуганный приходом Неведомого, зовущего в тишину ночную, тщетно падал перед озаренным Распятием.

Потому что от старых мест тянулись старые испарения шарового ужаса и ужасных козлований… И все кивали, – все улыбались… Приглашали совершить обряды знакомых ужасов… Нашептывали невозможно-бредовые слова.

И рыцарь садился на коня. Как угорелый мчался вдоль лесов и равнин, чтоб заглушить слова Неведомого, Зовущего в тишину ночную…

Бывало, на лесной поляне качаются золотые звездочки и пунцовые крестики, а уже страх пропадает, становится туманным и грустно-задумчивым.

Бывало, разливается рассвет, а в вышине совершается белая буря над застывше-перистыми тучками, и они разметываются по бледно-голубому.

А ужас убегает, полыхая зарницами с далекого запада.

Тогда останавливает молодой рыцарь коня, отдыхает от страха на рассвете.

А у ног его качаются золотые звездочки и пунцовые крестики на длинных стебельках…

Когда заезжал рыцарь далеко в лесную глушь, бывало, из лесной глуши проносилось легкое дуновение.

Словно звук лесной арфы замирал в стволистой дали. Словно была печаль о солнечных потоках.