Действие наркотика и, соответственно, действие гипнотического внушения, неизбежно должно было закончиться через два-три дня. Но внушенные воспоминания остались бы все равно, поскольку вспомнить, что происходило со мной на самом деле, я бы уже не смог. Я бы и на суде оставался уверен в том, что в некий момент вонзил шип в шею Айши… Может, прокурор убедил бы меня, что не в шею, все-таки, а под лопатку…

Впрочем, даже если бы суд не нашел доказательства убедительными, даже если бы полицейское расследование не нашло необходимого мотива, все равно от истинных преступников опасность разоблачения была бы отведена. А ведь я мог рассказать и о мотиве, во всяком случае, вчера и позавчера я был уверен в том, что такой мотив есть. Ревность. Мне было внушено, что я давно знаком с Айшей, что у нас были с ней… В общем, это было настолько четко, что мне ничего не оставалось, как поверить в существование второго «я» и второй Айши, и второго мира, который неожиданно пересекся с нашим…

Так бы все и происходило, если бы не случай… Не знаю, считать его для себя счастливым или наоборот… Я имею в виду встречу с Люкимсоном. Преступники могли предвидеть многое, но могли ли они предвидеть, что я обращусь за помощью к человеку, который занимался внушением? Ему удалось — неожиданно даже для него, я в этом уверен — снять некую блокаду, и я вспомнил то, чего не должен был помнить. Наложение воспоминаний — реальных и внушенных — привело к стрессу, выдержать который было почти невозможно. Отсюда — мои попытки самоубийства, которые спровоцировал Люкимсон, не желая того.

Но что он сделал вполне сознательно — услышав мои признания, позвонил в полицию и сообщил новые улики в дополнение к уже имевшимся.

Я видел этот проклятый шип в самых неподходящих местах, а потом он неожиданно исчезал, и это усиливало стресс, и я… Я даже думал, что ты намеренно, с помощью Рины и этого Люкимсона, подсовываешь мне улику, чтобы довести до кондиции, чтобы я раскололся, наконец… Это был, конечно, бред, подсознание мое само расставляло вешки и убирало их, я был в это время как реактор, из которого вытащили защитные графитовые стержни… Все идет вразнос, реактор взрывается…

Если бы не Люкимсон, я и сейчас был бы убежден в том, что убил Айшу по причине ревности — несмотря на снятие психической блокады… Я просто не сумел бы защищаться в суде. Кстати, еще одно, чего не могли предвидеть преступники — то, что делом будет заниматься мой сосед, знающий меня как облупленного. Любой другой полицейский, да возьми того же Липкина… Меня задержали бы прямо в аэропорту, при обыске обнаружили бы флакончик с шипами, и кто тогда стал бы под микроскопом рассматривать показания каждого пассажира — мог я нанести бедной Айше именно такой удар или не мог…

— Вот так, — заключил я. — Но ты-то хорош… Я тебе благодарен, конечно, за все, что ты для меня сделал, но, Роман, я ведь дважды мог… а тебя не было рядом! Я не понимал, что именно со мной происходит, но ты и твои эксперты — почему вы не разобрались в том, что я нахожусь под действием наркотика? Я мог совершить еще несколько попыток самоубийства, и какая-нибудь наверняка оказалась бы удачной…

— Мотив, — прервал Роман мой монолог. — Ты по-прежнему не назвал мотив. Это означает, что твои знаменитые дедуктивные способности еще далеки от нормы.

— Мотив… Я же сказал: Айша, скорее всего, нарушила некий кодекс, и ее решили…

— Кто? Конкретно: имена, адреса.

— Ну откуда я могу это знать? Ты ведешь расследование вместе с французами, вот и разберитесь, это уже вопрос техники.

Роман покачал головой.

— Вся французская часть твоей версии построена на недоказанных предположениях. Что еще за организация? Почему наркотики? Если ты прав, то расследование нужно начинать заново — с нуля.

— Ты хочешь сказать, что все было не так?

— Почему же? Кое в чем ты не ошибся… Но согласись: версия, в которой не назван убийца, а мотив преступления назван лишь предположительно, не может меня удовлетворить.

— Ты слишком много от меня хочешь…

— Много? Тебе прекрасно известен истинный мотив, и ты знаешь истинного убийцу, но вот с логикой у тебя пока еще…

— Не понимаю, — растерянно пробормотал я.

— Помнишь, я говорил тебе, что у жертвы этого преступления было алиби?

— Помню, но это противоречие благополучно разрешено, или в этом я тоже ошибаюсь?

— Нет, но в некотором смысле у жертвы все-таки есть алиби. Видишь ли, Павел, все это дело нужно перевернуть с головы на ноги, и лишь тогда станут ясны и побудительные мотивы, и истинные преступники. Ты полагаешь жертвой Айшу Ступник, но бедная женщина к этому делу не имеет ни малейшего отношения. Жертва — ты. И когда до тебя, наконец, дойдет это простое обстоятельство…

— Я?!

Должно быть, я изумился слишком громко — дверь распахнулась, и на пороге возникла Лея-Сара, из-за плеча которой выглядывала Рина. Роман нетерпеливо махнул женщинам рукой.