А потом все это откликалось на Кавказе, в Чечне, где дудаевцы сражались с русской армией русским оружием, полученным от западных и ближневосточных поставщиков — и наверняка с ведома американских аналитиков, которые, я был уверен в этом, куда раньше меня размотали эту цепочку. Если я сумел прийти к определенным выводам, потратив свои кровные две сотни долларов, то российский отдел ЦРУ с бюджетом хорошего министерства…

Работа была увлекательной, я ощущал себя не только историком, но и разведчиком-аналитиком, и больше всего гордился тем, что ни разу не обратился за помощью и информацией в наш МИД — наверняка они могли бы мне помочь и наверняка не стали бы этого делать, нашу бюрократию и мнимую секретность я знал хорошо.

А потом подвернулась командировка в Париж, и я не смог отказать себе в удовольствии сделать сообщение на тему «Поставки вооружения чеченской оппозиции».

Эйфория ученого-исследователя: получив результат, стремишься поделиться с коллегами и совершенно не думаешь о том, что кому-то и твой результат, и весь твой интерес именно к этой, тщательно скрываемой, теме, наносят ущерб, и неизбежно возникает необходимость остановить, прервать, не допустить…

Эйфория ученого плюс привычка к демократической открытости — из кабинета ведь даже кровь на полях сражений кажется не такой красной…

Когда доктор Саразин отвел меня к окну, где открывался замечательный вид на Сену и бульвар Сен-Поль, и начал задавать быстрые и заинтересованные вопросы^ я не нашел в этом интересе ничего подозрительного. Но и все свои карты раскрывать, естественно, не стал: не потому, что меня что-то обеспокоило, но, согласитесь, ни один ученый не станет даже ближайшему коллеге излагать все детали неопубликованной еще и даже не вполне законченной работы.

А потом Саразин подошел ко мне на банкете, мы улыбнулись друг другу, мы были друг другу симпатичны, мне и в голову не приходило, что именно Саразина я должен сторониться, и бокал вина из его рук я принял с удовольствием, вино было хорошим, и мы выпили до дна за продолжение сотрудничества.

Где мы были после банкета? Скорее всего, наркотик специфического действия содержался в вине, и меня возили потом к гипнотизеру, который объяснил мне, что я должен делать. Меня снабдили флакончиком с шипами и отвезли в гостиницу. Может быть, даже уложили в постель и пожелали спокойной ночи… Нет, в постель я лег сам, ведь утром — это я помнил (а может, и это воспоминание было навязанным, а не истинным?) — дверь была закрыта изнутри, и ключ торчал в замочной скважине…

Бедная Айша Ступник… Если бы она купила билет на другой рейс или хотя бы на другое место, то осталась бы жива. Но тогда рядом со мной в самолете оказался бы кто-то другой. Женщина? Мужчина? А если — ребенок?

Действительно, если бы в соседнем кресле летел ребенок, сделал бы я то же самое?

То же самое — что?

Честно говоря, прежде, читая в газетах о зомби — людях, поступающих как роботы, выполняющие приказ, — я мало чему верил. Я не встречал зомби на улицах, я не имел с ними дел на работе, о них не рассказывал мне Роман — в его практике зомби тоже не встречались.

Может, мы просто не могли их распознать?

Кем был в эти дни я — с чужой памятью, чужой мотивацией, способный убить, потому что мне было внушено именно такое действие?

Способный ли?

Я не сумел убить Айшу. Я вонзил ей шип уже после того, как бедная женщина ощутила на себе действие введенного заранее яда. Я даже не сумел и в этом случае выполнить задание полностью — вонзить шип в шею, и мои воспоминания как бы раздвоились, создав дополнительную причину для стресса…

Но, черт возьми, неужели они думали, что внушение и наркотик будут действовать до суда, до оглашения приговора? Недели и месяцы? Могло ли быть внушение настолько сильным? А действие наркотика — столь длительным? Мне предъявляли бы улики, я вынужден был бы их принимать, а память подсказывала бы мне — да, ты убийца, и…

Я не выдержал бы этого.

Собственно, я и не выдержал. Я дважды пытался покончить с собой. Не на это ли они рассчитывали?

Почему, в таком случае, они не поступили иначе? Внушили бы мне сразу суицидальное поведение, и я бы бросился под колеса машины, или вскрыл себе вены, или…

Чепуха. Инстинкт самосохранения не позволил бы сделать этого — не помогло бы никакое внушение. Нужно было создать ощущение вины. Нужно было создать четкое понимание того, что жить мне на этом свете нельзя — на самом деле нельзя, потому что я убил. Бедная Айша — она стала не просто случайной жертвой, обвиняющей меня уликой, она еще должна была сформировать в моем подсознании устойчивую и неуклонно растущую суицидальную идею.

Все так.

И если бы не случай, если бы не Люкимсон, честно пытавшийся вывести меня из кризиса… Еще вчера Рина, вернувшись домой, могла бы обнаружить мое тело под окнами квартиры… Мое мертвое тело… Голова в крови… Кровь на асфальте…

Я встряхнул головой, отгоняя видение. Плохо обладать развитым воображением. Слишком четко представляешь себе, что могло бы произойти, если…

Хорошо, что все кончилось.

Финиш после финала

— Хорошо, что все кончилось, — сказал я.