— Иди-ка, Трошка, в трактир, — сказал Никон Евсеевич, — возьмешь там две бутылки водки, попроси, мол, для хозяина, должон дать Кирька, мол, для поездки в Рыбинск. Потом селедок пару, конфет, если есть, да папиросы «Сафо». Да не перепутай, не «Пушку», а «Сафо». Не курим «Пушку», — почему-то с раздражением добавил он. — Да живо что расселся, черт лохматый. Сам бы сходил да колодец вон как бельмо на глазу.

В трактир так в трактир. Трофим взял корзину, принял деньги: бумажные рубли, горсть медной и серебряной мелочи. И пошел через дорогу в трактир. Трактир нравился ему, здесь всегда было много незнакомых людей — странников, красноармейцев, лесорубов, мужиков с извоза. Усевшись за столом, они пили чай, обжигаясь похлебкой, говорили о своих делах, ругались, бывало, плакали или хохотали, а то и дрались нещадно, выкатываясь клубом на крыльцо, сваливая по пути столы, бочки из-под огурцов или селедок. И на этот раз за столом сидела ватага, видать, рабочих со сплава — они пили чай, и казалось, пар исходил из низко склоненных над столом голов. Подумав так, Трофим даже улыбнулся и прошел к стойке, за которой ждал его со стаканом в руке, готовясь протирать его полотенцем, трактирщик. Он отставил стакан, увидев в руках Трофима корзинку Никона Евсеевича, и даже склонил почтительно голову, точно перед ним был сам хозяин.

— Что пожелает молодой человек? — спросил он ласково.

Выслушав, покачал головой, оглянулся на гудящих в углу лесосплавщиков:

— Насчет водочки — того, запрет. Ну да собственные, так сказать, в подарочек хорошему человеку. Так и передай...

Он нагнулся под прилавок, выхватил оттуда бутылки, залитые густо у горлышка сургучом, сунул их в корзинку, кинул сверху ветошку, проговорив быстро:

— Да и молчок чтобы, Троша...

Потом бросил на весы две селедки, сияющие ржавчиной, духовитые такие, что защипало в носу даже. Прогремел россыпью дешевой карамели о медную тарелку весов. Потом достал с полки папиросы «Сафо», к ним приложил коробок спичек — всё это быстро, ловко. Постукал костяшками счетов и уже довольно, весело назвал стоимость трофимовской покупки.

Трофим выложил на прилавок рубли бумажные и мелочь. Кирилл небрежно, как показалось Трофиму, оглядел бумажные деньги, сунул их под передник, мелочь стал быстро откидывать пальцами. Одну монету задержал, погладил ее, потом, взяв в руки, побросал на ладони, точно вынутую из костра картошину.

— Воск на монетке-то, вишь, Трофим. Откуда он, воск-то на монетке? Не с монетного двора, чай?

— Мне откуда знать, — пробурчал Трофим, укладывая папиросы вместе с селедкой, — что хозяин дал, то и я подал.

— Ишь ты, — проговорил опять трактирщик, все так же внимательно и озабоченно двигая редкими бровями над тяжелыми и сизыми веками. — А может, из церкви из марфинской эта монетка? Слыхал, пропали деньги-то, Трофим, а?

— Слыхал, как же.

Сидевший сбоку мужик — спина в брезентовой робе, запачканная углем, — оглянулся. Значит, слышал весь разговор. Поднялся, подошел к прилавку, приглядываясь к монете, сказал уверенно, точно для того и сидел, чтобы увидеть эту монету в руке трактирщика:

— Может, из церкви... Раз под воском. Аль из кооператива из Демидова. Слыхали, в ту же ночь обокрали?..

— А может, у Никона под лампадкой или свечой у образка лежала, — сказал трактирщик и оглядел мужика нелюбезным взглядом. — А ты сиди и допивай свой чай. Не с тобой я лясы собрался точить. Ишь ты, грамотеи. Чуть что, так и встревают.

Что ответил ему мужик, Трофим не расслышал — он уже шел к выходу и чувствовал на спине взгляд трактирщика. Было ему не по себе, и ругал он Никона Евсеевича: надо же было всучить такую заляпанную монетку.

На улице он невольно оглянулся на прогон в конце деревни, закрытый зеленеющими осиновыми жердями. За прогоном, над рожью, подымался пикой купол марфинской церкви.

Трофим представил тех, кто ночью входил в церковь. Там, в церкви, гулки шаги, там тянет сыростью от стен и из стекла под куполом стекает муть дневного света, ложится на лица молящихся. А где-то неслышно стонут и урчат голуби, и шуршит стеклярусная одежда попа, взмахивающего рукой над аналоем...

Во дворе Трофим снова увидел Никона Евсеевича — он тяпал по кряжу топором. Из-за бани появилась Капитолина, грузная баба с усиками над губой, как у мужика, запричитала, разевая рот точно перед сном:

— Дак все приходится делать. Дак я нанималась только за коровой ходить...

— Ладно, — хмуро отозвался Никон Евсеевич, — скажу Вальке. Будет тоже мыть посуду. Не хнычь. Ишь, разошлась.

Он бросил топор, разогнул спину. Так же хмуро подождал, пока Трофим шел к нему через двор, расшугивая кур. Принял корзину, заглянул в нее. Папиросы переложил в карман, селедки ворохнул зачем-то, принюхался к ним:

— Чай, стогодовалые, — предположил угрюмо. — Эк и селедка, будто кусок железа.

— Трактирщик-то жалился, что деньги воском заляпаны, — ответил ему Трофим. — Мол, откуда такие монеты?

Хозяин задержал шаг, втянул голову в плечи, как собираясь развернуться, огреть работника кулаком по скуле. Но в глазах, которые вскинул на Трофима, — неприкрытая растерянность:

— От свечек воск. Тебе и сказать бы, чтоб поменьше он рылся в чужих-то деньгах да принюхивался, мышь трактирная. Деньги дают, бери их. Главное, не фальшивые и не в дерьме. Эт, ну штё ты скажешь, — прибавил он свое любимое, сплюнул и пошел к крыльцу, запинаясь ногой за ногу.