Теперь вот ему достанется это Ферапонтово займище, Сыромятову. И поднялся торопливо Никон Евсеевич, и едва не побежал, и все оглядывался, и виделся Ферапонт в тулупе, протягивающий руки, и слышался его хохот.

Да так оно и будет. Выйдет вот сход, и определят по приговору. Тогда и выйдет ему судьба вроде Ферапонта. Да что там говорить — под черной звездой прожили жизнь Сыромятовы, хоть и гнули спины в три погибели. Отец, помнится, пел: «Здесь мы родились, здесь и умрем». Расшибло параличом, лежал два года, мучая и себя, и домашних. Мать всегда в слезах. Пекла пироги, бывало, — до сих пор, как запах пирогов, так всплывет лицо матери — круглое, в веснушках и в слезах. Были два старших брата. Жили с семьями в этом вот их добротном доме. Началась мировая война, обоих призвали, и оба не вернулись. Погибли в гражданскую. Один, по слухам, воевал за белых, второй был в красных частях. Может, шли в цепи друг против друга, может, пропороли друг друга штыками... Семьи уехали в город, и потерялись по гражданской разрухе. Теперь вот Валька. Уедет и она скоро. Что ей, конечно, раз мужика здесь не нашла... И останется он один, и тоже, может, спалит дом, если к тому не заберут в трибунал. А там пахать полоску Ферапонта да балабонить с грачами на манер дурачка...

Никон Евсеевич вошел в свое поле, раздвигал колосья руками, гладил их. Кусал зерно, кусал стебли и все озирал это свое поле, над которым сгибались и отец, и братья, и он столько годов. Подумал вдруг: «Сыромятовы — они вот везли навоз, а «питерщики» за вином, они по траве с косой, а те вот на «железку», в приказчики, в яичную или сливочную торговлю, с карандашом за ухом. Они — строить сыродельню, а иные бедняки — закрутки на завалинке... А он теперь — мироед-кулак, и место ему, как батмановским мужикам, в Сибири или же на ферапонтовской полоске. Надо было жить, как они жили».

И дико захохотал Никон Евсеевич, оглядывая поля, полоски, эти избы в лунном свете, слушая лай собак и поздние голоса. И показалось, что идет уже по полю Ванюшка Демин, склоняется над рожью и стрижет ножницами колосья, даровые колосья. И гнев затопил душу, заставил сжать кулаки, заставил выдавить вслух жуткие слова:

— Ничего, Ванюшка, твое счастье, если люди будут на тракте. Твое счастье, а то выпадет и тебе судьба земельная.

Двухэтажное деревянное здание, крытое красной черепицей, одиноко стояло на взлобке в окружении густых елей и сосен. За домом — высокий сарай, конюшня, двери которой были распахнуты настежь. Из нее вышел неторопливо старик и, опираясь на палку, стал смотреть вниз, на дорогу, на агентов, которые шли к нему. Белые длинные волосы полоскал утренний ветерок.

— Доброе утро, — поприветствовал Костя, подойдя ближе.

Старик снял коротенькую шляпу, проговорил медленно, изучающе разглядывая при этом агентов:

— Тобрый тень... — И добавил, так же медленно, и так же все изучающе оглядывая незнакомцев: — Кута путь тержите?

— На Аникины хутора, — ответил Костя. — А зашли спросить — не проходили трое здесь? Рабочие с фабрики. В совхоз мы идем на подмогу.

Старик нахмурил брови и подался назад. Помолчал, переступая с ноги на ногу, покачал головой:

— Нет, не вител. Отиноко живем. В стороне. Я та жена. Она тома, можете спросить. Может, она витела.

— Нет, не стоит, — сказал Костя, все же запомнив это потемневшее, почему-то обеспокоенное лицо старика, хозяина хутора, прибалтийца по говору, как видно. Что-то тронуло его сердце, задело душу. Вот что?

— В теревнях спросите, — посоветовал старик, показал на дорогу, в лес. — Там вот Аникины хутора...

Вверху стукнуло окно, и Костя, подняв голову, увидел женское лицо. Женщина закрывала воротом горло и смотрела пристально на них.

— Здравствуйте, — сказал Костя. — Не видели вы здесь троих мужчин?

Она быстро покачала головой.

— По ночам мы спим. Может, и проходили. Не слышала. А сами вы кто?

— Мы рабочие...

Она подалась вниз и негромко, нервно засмеялась:

— Рабочие ищут рабочих. Чудное что-то.

Старик вскинул голову, сказал строго:

— Тут, Нина, нет смешного...

— Тогда рабочие, может, чаю попьют, если нет смешного, — сказала женщина, все так же прикрывая воротником горло. — Самовар поставлен. Приглашай, Яков.

— Спасибо, — ответил Костя. — Нам завтра уже надо быть в совхозе.

— И сегодня дойдете, — ответила она. — Тут всего-то верст двадцать пять. Люди вы молодые да и резвые, наверное, — добавила, и понятно стало, что догадывается, кто они. Но почему она такая догадливая и с чего?

— Как-нибудь, может, в другой раз заглянем на чашку чаю. А сейчас спешим...

— Всего доброго в пути тогда, — ответила она.

На повороте из поля в лес Костя оглянулся. Яков стоял, все так же опираясь на палку. Она смотрела им вслед, и волосы вились на ветру, а руки были сложены на груди.

Пройдя несколько метров по лесной дороге, агенты остановились как-то разом, не сговариваясь.

— Что-то он тревожный какой? — сказал Вася.

— Да и она тоже, — вставил Костя. — На чай звала, точно родных. А ведь незнакомые люди. Спроста ли это? И потом не выходит у меня из головы этот кусок шелка, два флакона духов, порошок «Калодонт», часы. Вроде как все это в подарок женщине. Может, этой вот Нине?