— А чего выкладывать?

Хоромов поднялся, подошел к нему, глазами буравя парня, пепеля и сжигая его. Потом погрозил пальцем:

— Только без дураков. Как на обмолоте: раз-два, раз-два. О вчерашнем вечере — где ты был да что делал? Сначала при толпе нападение на государственного советского человека, на Демина-землемера. Дескать, в хрюкалку... Точно все это известно. А потом пропал. Куда ушел? — погрозил он снова пальцем. — Чистосердечно признаешься, скостят срок, может, — пообещал, садясь снова за стол, доставая бумагу. — Ну, так куда?

— Известно куда. Уходился в тот день с самогону и завалился спать сразу. До полуночи. А там пить захотелось, палило глотку, как свечой. Пошел, достал молока из колодца — попил и снова спать, только уже на повить. Ночь была уже...

— А может, на дороге ты молочко это попивал? Из канавки или ручейка. Есть на дороге ручеек, хоть и с лягушками да жуками, ну да по хмелю-то сошло бы.

Хоромов смотрел на парня, подсвистнул даже, негромко, как приятелю, сообщил:

— Ручеек под мостиком. А рядом кусты, орехи там собирают девки осенью. За кустом посидел, подремал с самогону. А тут и он, с рыжеватым лицом. Ну, поговорил, ножичек ему сунул в руку. Дескать, будет сыр да масло. Или там еще чего, — добавил он вкрадчиво и мягко.

Пашка упрямо помотал головой, зачем-то стал застегивать рубаху, с нерешительностью, точно спрашивал сам себя: а может, и верно сидел в кустах?

— Нет, дома спал, — повторил уже грубо, вытер черные спекшиеся губы, обернулся на Петю, как ища у него поддержки. Тот приподнял руку, того и гляди послышится: «Тиха-тиха».

— Мать с батей подтвердят. Сосед видел, Брюквин Антон Васильевич. Ты спроси его.

— Я спрошу, — ответил Хоромов, — а ты разговаривай повежливей, ветютя ты этакая. Я мало что начальник волостной милиции. Я в Самаре был при штабе, на Онежском фронте служил по снабжению боеприпасами. На руках таскал катера, вот на этих, — он поднес обе руки к своему носу: — А ты мне тыкаешь... Карамелев, — обратился он к Пете. — Позови Брюквина, он там, на улице, видел я.

Брюквин явился, как всегда быстро, и привычно приляпывая космы волос. Он сказал уверенно и сразу, не обращая внимания на присутствие Пашки Бухалова:

— Верю я, товарищ начальник, мог Пашка прихлопнуть человека. Из богатеев они, и тоже с урезанной землей. Да еще и жмоты и живоглоты хорошие. Мог бы, но, поди, не он, потому как гуляли они с парнями после схода здесь, в деревне, и тащил он вечером молоко из колодца.

— Говоришь, мог бы, — повторил с какой-то затаенной радостью Хоромов. — Я тоже думаю, что мог бы Бухалов совершить убийство, не сам, так науськал. А потому, старший надзиратель Карамелев, — повернулся он к Пете, — доставишь задержанного по подозрению. Протокол допроса составлю на месте.

Карамелев козырнул и толкнул в спину задержанного:

— Тиха-тиха...

Пашка ничуть не удивился, он только пожал плечами и пошел к дверям. У двора уже толпились, гомоня, переговариваясь, люди. Увидев Пашку под конвоем, они затихли, расступились, давая дорогу. Пашка помахал рукой, крикнул:

— Невинного хотят брыкнуть. В волость погнали...

Мать Пашки взвыла, отец шагнул было за Карамелевым, сжав кулаки, но тот тонко и долго выкрикнул:

— Тиха-тиха...

Хоромов, вышедший вслед за ними, крупным шагом двинулся к толпящимся людям. Толпа подалась, кто-то из девчонок тихонько визгнул — то ли от испуга, то ли на ногу наступили. И этот визг остановил начальника волмилиции. Он улыбнулся, заложил за спину руки:

— Бояться народной милиции не след, граждане. А что забрали Бухалова, так для дознания. Он учинил на сходке действие, которое подпадает под ряд статей уголовного кодекса. Будем вести дознание, а о последствиях узнаете потом. Сейчас расходись и дайте дорогу лошади.

Телега с арестованным укатила быстро, точно спасаясь от концов вожжей, которыми весело принялся греть круп лошади Карамелев, но люди все стояли, переговаривались. Жалеть Бухалова не жалели — заслужил ареста, раз за ворот хватал власть. Но знали все, что не он напал на Демина, и оттого качали головами. И здесь все бы можно выяснить, пошто тащить в кутузку. Там у них и кормить-то парня нечем, поди-ка.

Хоромов этих разговоров не слышал. Он уже сидел в доме Сыромятова за столом, на втором этаже, где два дня назад сидел Фока Коромыслов, на том же стуле.

Он пил деревенское пиво, оставшееся еще от праздника «заговенья», закусывал свежим лучком, в котором густо была намешана сметана с яйцами. Никон Евсеевич сидел напротив него, тоже подымал жбан с пивом, вяло жевал мешанину в чашке, тяжело взглядывал на сидящего напротив Игната Никифоровича. С усилием слушал, как тот грозится быстро отыскать тех, кто грабит кооперативы, церкви, кто убивает государственных людей на трактах.

— По секрету если, Никон Евсеевич, — жевал Хоромов слова вместе с лучком в сметане и яйцах, — так это дело бежавших. С рыжеватым лицом и в фуражке тот самый, по фамилии Казанцев. На него показал Иван Андреевич, помирая. Батьке показал, ну, а батька мне. Ночью мы были у него. С ночи все осматривали: тракт, деревни. Нет следов. Ну да отыщутся следы...

Он погрозил кому-то пальцем, наверное, видя перед собой опять Пашку Бухалова:

— Связи есть у этих варнаков со здешними. Прощупаем, допросим. И Пашку, и тех, кто приговор не подписал. Ну и подозрительных темных людей. Есть они у нас на заметке. Вот приедет в Шиндяково сейчас следователь Перфильев, посоветуемся.