И все так же растерянно кривила рот, а руки, помимо воли, терли подол юбки, точно пыталась она закрыть крупные, обтянутые светлыми чулками колени и все не могла нащупать их, все тянулась к ним.

— Какой-то Фока, — чуть не прошептала она. — Какие-то люди в доме. С ума можно сойти...

Костя оглянулся на Сахарка. Вор и налетчик смотрел с живым интересом на женщину, казалось, спрашивал: что еще скажешь, и круглое, покрытое испариной лицо его сияло любопытством.

— Должно быть, — проговорил он, — Федя сюда ходил.

Хозяйка расхохоталась вдруг. Удивительно было у нее лицо, угрюмое и некрасивое, когда она молчала, и красивое, озаренное светом, когда улыбалась.

— Там был и порошок «Калодонт», — прервал ее смех Костя. — Им отлично чистить зубы, вот бы заполучить коробочку...

— Разве в магазинах его нет? — так же язвительно спросила она и снова протянула длинные пальцы к коленям, нащупала их наконец, пригладила и оттого как успокоилась совсем.

— Почему вы у нас ищете? Ну, обокрали где-то?

— Куда вы ездили?

— Смотреть травы на заимку. Сезонных рабочих на покос буду искать. Не пожелаете ли? Оплата у меня высокая.

— Если бы не работа. Мы на должностях, — ответил Костя.

— А жаль, такие вы все молодцы...

— Ну что же. Будем тогда пить чай. Вы же приглашали нас. Давайте угощайте.

Она поднялась без слов, и вслед за ней двинулся Вася. Они, громко стуча каблуками, спустились вниз, в кухню.

Костя встал, подошел к окну, прислушиваясь к быстрым шагам за стенкой Якова Янсона, к далеким и каким-то спокойным голосам агента и хозяйки.

За окном была усадьба хутора, огороженная забором, обширная пасека, конюшня с осевшим углом, стояли чуть поодаль два сарая, один с раскрытыми дверями. Под окнами, в заросшем палисаднике, густо тянулись высокие кусты жасмина, и от них сюда, в открытую форточку, истекал сладкий аромат цветов. Над бурыми островками ржи стлался уже вечерний ветерок, откуда-то из-за бурелома доносились звонкие удары пастушьего кнута, схожие со стрельбой из нагана, где-то бренчало — то ли ботало на шее коровы, то ли бежала лошадь неподалеку. Все было так, как и положено после полудня, ближе к вечеру, — еще трещал коростель во ржи, низко плели хоровод ласточки, иногда опахивало прохладой, говорящей о том, что ночь даст на травы тяжелую и обильную росу.

Янсон догадался, видимо, что один из агентов смотрит в окно. Он неслышно встал на пороге, спросил:

— Я не нужен?

— Нет, пока не нужны, — ответил Костя. Тогда Яков подошел ближе, тоже глядя в окно, заговорил быстро:

— Я веть стесь уже тринатцать лет. От кайзеровских войск ушел из Латвии. Купил сразу этот хутор. Когта-то было именье графа Курюкина. Купил тешево, потому как шла война, и все было обесценено. Все жил и натеялся вернуться назат. Нина против была. Все уговаривал, так и не уговорил. Но теперь позтно...

Что было поздно и почему — не пояснил, торопливо склонив голову, шагнул снова в комнату, и заходила палка по полу туда и сюда, как подколачивал сапоги молотком.

— Может, приступим, Костя? — проговорил сердито Македон. — Что ждать? Она орех — эта женщина.

— Подожди, — громко сказал Костя. Он вернулся опять к столу, вскинул голову, заинтересовавшись картиной: на блюде арбузы, располосованные, ароматные, багрово-красные, с черными точками семечек. От картины так и веял дух свежести. На родину Поли бы, под Самару, катнуть вот к таким арбузам...

Он отвернулся, повторил недовольно:

— Подождем, — должна она что-то да сказать...

— Подождем, ясно, — вдруг подхватил и Сахарок. Македон тут же всхохотал, обернулся к нему с такой резкостью, что затрещал стул:

— Это ты что ж — с нами заодно теперь?

— Ясно, заодно. Дадите пожрать-то, а то ведь я целый день... Как ехали, небось не сунули пирога мне, я только зубами скрипел. У меня тоже брюхо...

— Накормим, ладно, — пообещал Костя, снова покосившись на арбузы. Эх, на пароходе махнуть по Волге! Ходить по горячей палубе, смотреть, как падает колесо в мутную воду, смотреть на бегущее за пароходом солнце на волнах, дышать рекой до боли в груди...

Поднялась снизу хозяйка, принесла чашки. Поставила на стол банку с медом, нарезала хлеб — длинным, с дубовым черенком ножом. Руки дрожали, когда раскладывала на тарелке эти тонкие лепестки.

— С хлебом у нас плохо, — пожаловалась, — извините...

— Да у нас пирожки есть, — ответил Македон. — Сами знаем, что хлеба не хватает.

Она взяла платок, села, накрыв им колени. Стала смотреть в сторону, молча, думая о своем. Они тоже замолчали. Только всё стучали, как ходики огромных настенных часов, шаги Якова за стеной, и картина подрагивала, того и гляди скользнут с блюда эти нарезанные аппетитно ломти арбуза, грохнутся о пол, раскидывая черные брызги семечек.