– Девушка, не торопитесь… что вы, как на первое свидание рветесь… Анатолич, ну? Слышь газ? Сука-урод, не чувствую ни ха… Вроде не. У тебя чуйка острее, ну-ка посопи ноздрей, нюхни.

– Не боись, не вонько. Рубай, Ромчик.

Спасатель нажал кнопку, но свет в комнате не загорелся, только в коридоре щелкнула сиротливая лампочка-желток, а комната осталась во мраке – из-за света в прихожей тьма комнаты сгустилась еще плотнее. Спасатели отодвинули мебель в стороны, включили фонари и прошли в комнату. Хозяйка квартиры почти вприпрыжку подалась за ними. Лика, участковый и медсестра с врачом шагнули следом. Курсант продолжал нерешительно обивать порог, все чего-то высматривал и никак не мог заставить себя продвинуться дальше. На всей квартире лежали следы какого-то больного, истерического беспорядка: разломанные в щепки стулья, разбросанная по полу одежда, слетевшие с петель полки, листы бумаги, консервные банки, ворох белья и расколотый, как арбуз, красный плафон люстры, валяющийся в углу комнаты. Все содержимое шкафов свалено в кучу – обувь, тетради, гипсовые головы, коробки, холсты и книги, распахнувшие мертвые крылья переплетов. Окно было заколочено широкой доской. Хозяйка квартиры даже задышала чаще, увидев этот разгром, а чем дальше она проходила, тем интенсивнее охала и хваталась за голову, потом переключилась на мат – сначала обобщенный, несколько сдержанный и чисто риторический, затем на более ядреный с переходом на личность жильца. В конце концов она так разошлась, что Лике начало казаться: найдись сейчас в этих завалах «чудак-сатанист» живым, хозяйка его сама же прикончит, забьет связкой ключей до смерти.

Хозяйка подошла к окну и начала дергать доску, пытаясь сорвать гвозди, чтобы впустить свет и свежий воздух, но доска не поддавалась. Она провела ладонью по лакированной поверхности и оглянулась на присутствующих:

– Это ж столешница моя… распоросятил стол, гнида, в ИКЕЕ брала со скидкой, чтоб ему хребет переломило, мракобесу… ну, где это мурло? Товарищ участковый, тарищ доктор, заберите эту тварь к себе надолго, таких надо подальше от нормального общества держ… – монолог хозяйки оборвался, она поначалу даже замерла, потом задрожала, как будто увидела что-то совсем страшное, так что казалось, сейчас упадет в обморок, – Хосподи, это ж… вот же шушера, он мне все обои ухайдакал, отщепенец, а-а-а, что устроил, засеря, а, нет, вы поглядите только, щегол вшивый, святые отцы, гляньте-ка, гляньте как он мою житницу укокошил… да чтоб я еще хоть раз связалась с этими творческими мудаками… Интелихенция, называется… Нет, вы видали, а?! Да это же даже не хулиганство – это же хеноцид чистейший… Я кончусь с вами, – хозяйка всхлипнула и схватилась за сердце. – Два месяца здесь корячилась, ремонт делала, нет, это ж надо, а… Да что здесь произошло-то хоть, скажите мне, ради всего святого, тварищи?

Спасатель вопросительно глянул на хозяйку квартиры:

– Сколько комнат всего?

– Две, но я с него, как за однушку брала по доброте душевной… Вот туда еще, туда… посмотрите сами, я даже боюсь заходить… вот отпетый-то, вот отпетый попался, щегол… это ж надо, а… не делай людям добра, не получишь зла… ну это же нежить, чистая нежить, тварищ участковый, сажайте его, сажайте его быстрее, если он живой, я вас очень прошу… пес-стервятник, как есть, пес…

Спасатели подались к следующим дверям, Лика не отставала от ядовито-ярких полос спасательной униформы и светящихся на спине букв: опиралась рукой на стену и высоко поднимала ноги – была на каблуках и боялась упасть. Лику обогнал небритый затылок полицейского. В другой комнате свет тоже не загорался: бесплодный, холостой щелчок выключателя – лампочка была сбита, под ногами хрустело стекло. Фонари высвечивали пустые бликующие бутылки, комки бумаги, разбросанные повсюду пробитые молотком холсты, сорванную гардину и расквашенную настольную лампу. В центре комнаты – неподвижная человеческая фигура: полуобнаженный художник лежал на полу рядом с перевернутой кроватью.

Участковый поправил фуражку и оглянулся на врача:

– А вот и клиент наш. Медицина, принимай готовенького…

Врач подошел к художнику и проверил пульс. Приподнял веко и осмотрел зрачок, потом обвел глазами присутствующих:

– Да жмурик он, часа четыре уж как…

Спасатели взялись за окна. Захрустели отрываемые доски. В комнату пробился дневной свет и поток ветра.

Лейтенант подошел к Лике, заглянул в лицо:

– Понятая, скажите, пожалуйста, это он? Это ваш сосед? Хозяйка, вы тоже идите сюда, ваш жилец?

Прикованная взглядом к мертвому телу, Лика вглядывалась в бледные руки, заостренное лицо мертвого художника. Магическое, жуткое и одновременно с тем притягательное зрелище. Подошла ближе. Вытянутые костлявые ноги и острые плечи. Ребра и тазовые кости торчали, натягивая кожу как парусину. Заросшее густой бородой лицо с будто выточенными, заостренными чертами казалось счастливым и умиротворенным.

Лика впервые видела мертвое тело не в гробу, а вот так вот запросто, среди книг и цветочных горшков. У противоположной стены разглядела четыре картины.

По спине и рукам пробежала дрожь. Она не могла оторвать глаз от всей этой сумасбродной, разящей эстетической путаницы. Даже когда Лика все же отвернулась и сделала несколько шагов к двери, она чувствовала присутствие этих картин – в них пульсировала концентрированная энергия, клубок сильнейших эмоций, опалявший зрителя, хотя, судя по лицу участкового лейтенанта и равнодушному зевку медсестры, восхищение Лики больше здесь никто не разделял. Не говоря уже о хозяйке квартиры, продолжавшей перебирать матерные и не очень матерные эпитеты. Женщина изучала мебель, считала порезы и сколы на стенах, покачивала головой, глядя на обгорелый пол и подоконник балкона. Это общее пренебрежение к картинам еще больше возвеличило работы художника в глазах Лики.

На остальные картины, разбросанные по квартире, Лика смотрела с равнодушием, хоть они и были выполнены с той же тщательностью, в них не бурлило подобной стихийной мощи.

– Соседка позвонила под утро, часа в четыре. Ее испугал шум. Вы слышали что-нибудь?

Лика не сразу расслышала вопрос участкового и долго еще не могла оторвать глаз от картин. Когда почувствовала на себе пристальное внимание и уловила неловкость затянувшейся паузы, повернула голову к полицейскому.

– Простите, что? Не расслышала…

Прыщавый лоб придвинулся ближе. Почувствовала запах давно нестиранной потной формы.

– Ночью слышали что-нибудь? Вы же соседка сверху, как я понял?

Лика кивнула и обхватила свои плечи руками. Ей стало холодно и беспокойно:

– Да, конечно, он орал, как резаный… очень испугалась. Потом чуть из окна не выпал. Я как раз на балкон вышла в тот момент, когда он спиной выдавил стекло и почти сорвался на улицу.

Лике показалось, что при этих ее словах участковый встал на носочки, но опустив взгляд на его нечищеные круглые башмаки, увидела, что полицейский опирается на пол всей ступней.