Сизиф и Фридрих прошли дальше по улице, у следующего дома философ чуть сбавил темп.

– Вон сидит, видишь, на лавочке? Это летописец Боря… тот еще следопыт, интриган и сплетник. Следит за всеми обитателями поселения и подсчитывает, кто сколько раз перекрестится, кто – сколько поклонов положит – у него даже особая таблица имеется, где лидеры помечаются восклицательными знаками, а самых пассивных христиан он метит всякой пакостью и неприличными кляксами… Летописец Боря очень гордился своей картотекой – на каждого из поселенцев у него имеется свое личное дело и определенный компроматик: кто, кого ущипнул за причинное место, кто, за кем подглядывал в женской бане или опять нажрался до совершенно телячьего состояния, накуролесил там или к едрене фене расшиб на буйную голову кому-нибудь окна… Самых отпетых летописец Боря тайно предает анафеме. Вот и сейчас опять сидит, строчит что-то, сукин сын.

Увидев философа, Боря только бегло ему кивнул, а на незнакомом Сизифе задержал свои подозрительные глазки, после чего сделал какие-то пометки в блокноте, как бы поставив на седовласом мужике с дырочками от шила определенную зарубку: так смотрит на свежий труп гробовщик, когда берет с него мерку.

Следующим по дороге попался очень разрумяненный контингент в сапогах разного цвета: лохматый и покарябанный, как отелившаяся проститутка разбитного характера.

– А это Петруша-пятидесятник – веселый человек… ну и не дурак выпить, понятно. Хорошую шутку тоже любит, все как полагается… Петруша один из тех, кого неоднократно тайно предавал анафеме летописец Боря – за то, что тот, сукин сын, как-то раз налил спящему Боре в трусы огуречного рассолу и четырежды ударил селедочным хвостом по физиономии. С тех самых пор Петруша-пятидесятник, каким-то неведомым образом узнавший о том, что отлучен «шельмой Борькой» от церкви, не может спокойно пройти мимо его забора – вечно у Петруши чешутся руки и пятидесятник нет-нет да покажет Борьке в заборную щель какое-нибудь свое причинное место или по крайней мере швырнет в окно куском кошачьего дерьма… Видишь, рожа опять мятая? И сапоги разные напялил… снова с перепою. И идет в сторону Борьки – хочет подложить летописцу очередную щуку…

Тут Сизиф поймал на себе пытливый взгляд какого-то доходяги, который сидел у колодца и ел собачью ногу.

– Фридя, а это что за недоумок? Что за хмырь там?

Парень с ревностным энтузиазмом точил зубами костлявую лапу загулявшего пса и инфантильно болтал башмаками, настороженно изучая Сизифа отстраненным взглядом: казалось, узкогрудый доходяга боится, что тот в свою очередь отнимет его собачье лакомство.

– Его зовут «онанист Андрюша»… этот щуплый задрот, между прочим, один из бессменных лидеров, по летописи Бориса.

– Как так, что за дичь?

– Положение одного из самых религиозных людей онанист Андрюша занимал в связи с тем, что причащался чаще других: иногда доходило – страшно подумать – аж до тридцати причастий в году. Собственно, Андрюша причащался после очередной дрочки: одна дрочка = одно причастие. Хотя иногда Андрюша отступался от данного правила и успевал подрочить перед одним причастием несколько раз. Получалось: одна дрочкаІ = одно причастие. От перестановки слагаемых сумма не изменяется… Сам Андрюша не любит слово «подрочить», предпочитает «пустить пенку» или «взбить белогривку»… Вследствие такой тесной переплетенности двух этих мероприятий в личной и духовной жизни Андрюши, сознание молодого человека настолько тесно сблизило два этих действа, что сам Андрюша уже не представлял одно без другого – он видел сие, как единое и неделимое целое… Андрюша знал, что онанизм – грех, но он считал, что причастие снимает этот грех, как рукой, посему был убежден: главное, после очередной своей дрочки успеть причаститься перед смертью – в этом уж случае, он очищенным птенцом непременно попадет в рай. Впалая грудь и слабнувшее зрение – его вечный бич, который намекает на пристрастия молодого человека… вот он, собственно, и питается преимущественно собачатиной, так как вычитал где-то, что собачье мясо имеет особую питательную силу… Этот кашалот сожрал почти всех псов поселения, в связи с чем его просто заполонили вконец обнаглевшие коты и кошки… Если бы ты знал, как я ненавижу кошек! Эти несносные животные попадались буквально на каждом шагу: они откровенно терроризировали население, воровали куриц, мочились на лица спящих, сношали друг друга на крышах и стаскивали одеяла по утрам. До чего же вреднейшие существа – и не выразить, в общем. Не звери, а тихий ужас, сатаноиды – настоящее проклятие. Одним словом, свиньи…

Тут навстречу вышел неимоверных размеров мужик, похожий на архетипического кузнеца. Он энергично подошел и еще более энергично начал трясти руку Фридриху, а затем и Сизифу.

– Здорова, хлопцы. Я с вами, пожалуй, пойду, а то, чай, еще обидит кто… а со мной вам все трын-трава, это я как есть говорю.

Фридрих представил кузнеца Сизифу.

– Его зовут Святослав Ржаной, местная артиллерия и тягловая сила…

Ржаной издал звук, похожий на гул колокола, а потом заурчал как авиационный двигатель. Сизиф настороженно кивнул колбасной горе сухожилий и бугристых мышц, пытаясь выдавить из себя хотя бы тень улыбки, но чувствовал, что у него не особенно это получалось: слишком уж напугал подошедший. Но приглядываясь к простоте нрава и молчаливости Святослава, Сизиф несколько пообвыкся и успокоился.

Следующий, кто встретился на дороге – Анатолий-богомолец.

– Анатолий у нас, как видишь, голуба, в телесах…

Сизиф с молчаливым уважением оценил увесистое брюшко, которое тянулось к коленям и не давало возможности быстро передвигаться.

– От стыда за свое большое чрево, богомолец носит его не выпячивая, как это обычно делают откинувшиеся назад толстяки, он, наоборот, ходит исключительно склонившись вперед, почти коленопреклоненно, а учитывая, что Анатолий постоянно с похмелья, его стыд по утрам всегда усиливается, поэтому смиренная походка медленно шествующего человека с по-монашески опущенной головой, да и вечное бормотание себе под нос какой-то околесицы вызывает неподдельное восхищение летописца Бори, который думает, что бормотание Анатолия – ничто иное, как Иисусова молитва, поэтому богомолец, наряду с Андрюшей-онанистом неизменно стоят в авангарде борькиных таблиц. В действительности же бормотание Анатолия – отборные проклятия и матерая нецензурщина в адрес тех, кто ему предлагал накануне выпить, и из-за кого он в очередной раз налакался в усмерть… по праву почитая их виновными в этом бесконечном свинстве и жутчайшей головной боли… богомолец может выпить баснословно много… прославился в поселении еще и тем, что дольше всех мог простоять во время молебнов – закрывает глаза и все стоит, стоит, стоит и немного покачивается – с проникновенным лицом и сосредоточенно сморщенным лбом. Со стороны кажется, что Анатолий молится, хотя на самом деле он спит в лежку – при чем наглухо, что называется, до десятого сна, ну, то есть не в лежку, а в стойку, в общем, ты понял… Кстати, единственный мужик в поселении, кто не только никогда не храпит, но еще и умеет спать стоя.

Фридрих кивнул Анатолию, а тот в свою очередь тоже пробубнил что-то себе под нос, а потом прилег в канаву, чтобы прийти в себя.

Дальше им встретилась хижина грудастой бабоньки Феклы-лекарши.

– А это своего рода медпункт поселения. Видишь, Фекла даже нарисовала на стене большое красное «Х»? Это не икс, я подчеркиваю, а именно исконно русское ХЭ! Она позиционирует свое ХЭ, как красный крест, я думаю, тут нетрудно догадаться. Тот же факт, что какие-то шалопаи приписали цветными мелками к этому медицинскому ХЭ две кривенькие буковки «УЙ» – было делом десятым.

Сизиф внимательно разглядывал хозяйку в ситцевой цветастой юбке до пола. Лицо широкоплечей, похожей на штангистку, женщины украшали густые усики над верхней губой. Она развешивала стиранные простыни на бельевую веревку и время от времени ковырялась в ухе, отирая палец о развешенное белье. Только знай себе прищепки достает изо рта и все теребит мизинцем ухо, засунув палец в раковину на все фаланги… Женщина брезгливо покосилась на идущих и демонстративно не поздоровалась. А когда увидела Святослава, то даже поморщилась, как при изжоге и негромко рыгнула… дело в том, что она до колик не выносила силача-мужлана, считала его заклятым врагом, потому что кузнец не признавал ее методик лечения…