— Пойдем напролом. В одну сторону и не сворачивая, — отрезал Петренко. — Куда-нибудь да выведет.

Выбрали направление подальше от этих чертовых огоньков и потопали. Шли всю ночь напролет, не присаживаясь даже покурить. Странное дело — ноги не гудели, дыхание не сбивалось, словно кто-то невидимый подталкивал в спину.

Рассвет же ударил как обухом по голове. Секунду назад — ночь, а тут раз — и солнце во всю ивановскую. Никаких тебе зорек, никакого постепенного просветления.

— Ребята, глядите! — заголосил Димка, тыча пальцем вперед.

На пологом склоне, как родные, стояли их машины.

— Быть не может… — выдохнул Петренко. — Мы же в обратную сторону топали.

А машины стояли именно их.

— Рахмон! — крикнул старшина, подбегая к грузовику.

Узбек повернулся, и в глазах его мелькнуло что-то странное — будто видит Петренко впервые в жизни.

— Где вас носило? — спросил он своим певучим акцентом.

— Как где? К кишлаку дорогу искали. А вы что тут делали?

— Ждали вас. Вы же полчаса назад ушли.

— Полчаса?! — солдаты переглянулись, словно оглушенные. — Да мы всю ночь проторчали!

— Какую ночь? — искренне удивился Рахмон. — Сейчас два часа дня. Того же дня.

Петренко машинально взглянул на свои часы. Стрелки показывали ровно 14:00. А ведь ушли утром, в одиннадцать, и пропадали целую вечность…

— Техника на ходу? — спросил старшина, стараясь говорить спокойно.

— Да, все как надо. Заводится с полоборота.

— А связь?

Рахмон щелкнул тумблером рации. Она ожила сразу, без всяких помех.

— База, база, говорит колонна «Медведь», — произнес Толик в микрофон дрожащим голосом.

— «Медведь», это база, — тут же отозвался знакомый голос диспетчера в треске помех. — Где вас черти носят? Почему молчите как партизаны?

— Барахлила рация, — ответил Петренко, сжимая микрофон влажной ладонью. — Теперь все путем. Задачу выполняем.

— Понятно. Жду доклада по прибытии.

Петренко щелкнул тумблером и откинулся на спинку сиденья. Что это было, черт возьми? Глюки от высоты? Коллективное помрачение? А может…

— Товарищ старшина, — Кирилл подошел неслышно, словно тень, — а что если мы и правда в какую-то чертовщину попали?

— Брось молоть чепуху, — отмахнулся Петренко, но голос дрогнул предательски.

— Да все же было как живое, — не отставал Кирилл. — Мы же все видели, все чувствовали…

— Забыли! — рубанул старшина. — И языки за зубами держать. Всем понятно? — обвел он суровым взглядом притихших солдат.

И все кивнули молча, как один.

— По машинам. Двигаем дальше.

Колонна потянулась по серпантину. В кузове бойцы сидели, будто воды в рот набрали. Каждый ворочал в голове свое, пытаясь сложить пазл непонятного.

— Кирюха, — едва слышно прошептал Димка, — а помнишь, что в том ручье видели?

Кирилл передернул плечами. Помнил, еще как помнил. В мутной воде отражались не их молодые лица, а какие-то чужие. Незнакомые. Или знакомые, но постаревшие лет на двадцать.

— Помню, — выдавил он.

— А я те огоньки помню, — подал голос Гриша. — Они в узоры складывались. В какие-то письмена.

— Завязывайте, — осадил их Толик. — Старшина дело говорит. Лучше забыть к чертовой матери.

Только забыть не получалось. Каждый понимал — случилось что-то такое, что в голове не укладывается. Но колонна благополучно дотянула до кишлака Рохи, отработала по плану и повернула на базу. В рапорте же Петренко черкнул только про неисправность связи, которую устранили в пути.

И никто из тех, кто был в том походе, потом ни словом не обмолвился о горных событиях. Но бывало — сидят вечером, травят байки, и вдруг кто-то из них замолчит посреди фразы, уставится в окно, словно высматривает что-то в афганской темноте…

В Березовке

Весна в деревне Березовке нагрянула, как всегда, врасплох — еще вчера Петр Семенов проклинал распутицу и месил сапогами грязь по колено, а сегодня уже скинул теплую одежду и вышел к коровнику в одной ситцевой рубахе. Солнце припекало так, что даже старая Мурка, колхозная кошка, растянулась на крыльце и блаженно жмурилась.

— Петр! — окликнула мужа Зина, высунувшись из окна их домика. — Ты чего это в исподнем по двору разгуливаешь? Люди смеяться станут!