Она покачала головой, и Аврора с удивлением заметила в её глазах то, чего никогда раньше не видела — намек на уважение.

— Я недооценила тебя, — продолжила София, — Но сейчас мы имеем дело с чем-то, что превосходит возможности даже опытных психомодераторов. Ты видела, насколько он силен. Он практически уничтожил меня, а ведь я считаюсь одним из сильнейших психомодераторов Сестринства.

Её голос дрогнул, и в этой короткой уязвимости Аврора увидела настоящую Софию — не безупречного ментора, не холодного аналитика, а человека, столкнувшегося с чем-то, что превосходило её понимание.

— Он чрезвычайно силен, Аврора, — продолжила София, и в её словах звучало что-то похожее на благоговейный страх. — Психомодератору моего уровня только невероятное везение могло позволить к нему подобраться. А может, дело не в везении…

Она бросила быстрый взгляд на Аврору, словно оценивая, стоит ли продолжать.

— Может быть, дело в тебе. В том, как ты с ним взаимодействовала. В той связи, которую вы установили.

Остаток пути они провели в молчании, каждая погруженная в свои мысли. По радио передавали экстренные сообщения — нейтральный, тщательно модулированный голос диктора рассказывал о "временных сбоях в работе городских систем безопасности". За этой обтекаемой формулировкой Аврора чувствовала ложь — успокаивающую, но всё же ложь.

Между сообщениями транслировалось выступление философа Мира Экунду — Аврора узнала его глубокий, бархатный голос, который словно обволакивал сознание.

"...и так, друзья мои, мы подходим к фундаментальному вопросу современности: где заканчивается человеческое сознание и начинается искусственный интеллект? Если мы способны загрузить воспоминания, эмоции, саму квинтэссенцию личности в синтетическую структуру, остаётся ли она человеком? Или это лишь идеальная симуляция, лишенная того неуловимого компонента, который мы называем душой? Наше определение человечности сегодня как никогда требует пересмотра..."

София резко выключила радио, словно эти слова причиняли ей физическую боль.

— Философы, — произнесла она с плохо скрываемым раздражением. — Всегда задают вопросы, на которые не существует ответов.

Когда София остановила машину возле дома Авроры, было уже темно. Уличные фонари мерцали, словно не могли решить, гореть им или нет — еще один признак нестабильности городской системы. Аврора заметила, что немногочисленные прохожие двигались быстрее обычного, инстинктивно чувствуя неладное.

— Оставайся дома, — произнесла София, и в её голосе звучала такая непривычная забота, что Аврора на мгновение растерялась. — Запри двери и старайся не спать, если сможешь. Активируй домашнюю систему ментальной защиты — код доступа к профессиональному режиму я отправила на твой нейрофон. Сон сделает тебя уязвимой для психического влияния.

Аврора кивнула, хотя чувствовала, что усталость уже наваливается на неё тяжелым грузом.

Аврора проснулась, не помня, как заснула, несмотря на настойчивые просьбы наставницы бодрствовать. Последнее, что она помнила — как растянулась на диване, планируя лишь немного отдохнуть перед горячим душем. Мягкие текстурные пледы, домашняя система защиты, тихо мерцающая зелеными индикаторами по периметру квартиры…

Но сейчас…

Сейчас она стояла посреди незнакомой улицы, окутанной плотным туманом, который клубился вокруг неё, словно живое существо, исследующее незваного гостя. Здания по обеим сторонам были заброшенными, их майя-покрытия покрывала ржавчина и какая-то странная органическая субстанция — темно-зеленая, с пульсирующими прожилками, которые, казалось, слабо светились в тумане. Асфальт под ногами был влажным и податливым, словно вязкая резина, он приглушал звук её шагов и едва заметно пружинил при каждом движении.

Я всё ещё сплю, поняла Аврора с внезапной ясностью. Это сон. Или что-то похуже. Что-то на границе между сном и психоконструкцией — территория, которую в Сестринстве называли "Серой зоной", где собственное подсознание человека становится инструментом для внешнего воздействия.

— Аврора, — донесся до неё тихий голос, словно шелест ветра среди покинутых зданий. Голос звучал отовсюду и ниоткуда одновременно, наполняя всё пространство вокруг неё. — Иди ко мне. Нам нужно поговорить.

Она знала этот голос, хотя он звучал странно, будто отражаясь от множества поверхностей одновременно — эхо самого себя, накладывающееся слоями, создающее причудливый акустический палимпсест.

— Декарт? — её собственный голос прозвучал глухо, поглощенный туманом, словно облако серой ваты впитало её слова.

— Да, — ответил голос, теперь ближе, отчетливее, с той особой интонацией, которую она помнила с их совместных занятий в академии. — Следуй на мой голос. Я не причиню тебе вреда. Никогда не причинял и не причиню.

Последние слова отозвались где-то глубоко внутри неё, пробуждая воспоминания о долгих разговорах в библиотеке, о случайных прикосновениях рук, о взглядах, в которых читалось больше, чем когда-либо было сказано вслух.