С бьющимся сердцем перебегает Павел на другой тротуар — но вот и здесь звенит тусклое оконце; оно открылось, а в нем — миловидное, юное женское личико со взбитыми кудерками и глазами ясными, как у Антонины Васильевны, и с зубами острыми, как у лисички. Даже невероятным кажется, что эта девочка «такая же», но вот голос, надтреснутый, сиплый, так не идущий к лицу, милому и нежному, вонзается в ухо Павлика.

— Эй, кавалер хорошенький, заходи к нам, угостим!

Побагровев, путаясь в шинели, бежит Павел прочь от дома. Хорошо еще, что ветер облачный, что нависшие тучи усилили сумерки, с трепещущим сердцем бросается он в какие-то желтые ворота и хочет захлопнуть за собой калитку, как вдруг видит перед собою во дворе согнутую фигуру с зонтиком и, не понимая, что делает, бросается к ней и схватывает за рукав и бормочет, заикаясь:

— Да как же вы можете… Как вам не стыдно?

Удивленно оборачивается маленький сгорбленный человек; зонтик выпал из его руки, и Павел видит перед собой лицо сморщенное и усатое, С бритым седым подбородком, со старчески выцветшими глазами, в которых плещутся испуг и ярость.

— Ну, ну, а еще гимназист! Да еще совсем ребенок, чтобы шляться сюда, какой стыд!

Отстраняется Павлик: нет, это не географ, не Колумб, это какой-то чужой старенький чиновник с кокардой на околыше; если бы не бритый подбородок, можно было бы сказать, что это Чайкин; но как знакомы Павлу эти водянистые глаза — это же начальник казенной палаты Коссаковский; в городе все знают друг друга, и если старик не признал Павлика, то Павлик хорошо признал старика: ведь это он всегда становится в гимназической церкви рядом с Чайкиным, это он ставит толстые восковые свечи на правом клиросе. Может быть, он этими свечами грехи и замаливает, уже беззлобно и равнодушно, усталой мыслью думает Павлик и молча поворачивается и идет прочь.

у Так устал он от хождения на окраину, так обескуражен неудачей и так растерян, что нет сил больше думать над всем этим, и, пообчистившись & садике, освежив из крана щеки водой, направляется Павел в дом тети Наты.

— Почему так поздно, Павлик? — спрашивает его удивленная тетка. — Молился в соборе? Была длинная всенощная?

— Да, молился; длинная всенощная была, тетя Ната. Ах, какая длинная.

— С архиерейскими певчими?..

— Да, с архиерейскими певчими.

Беседа с Умитбаевым и Таракановым и жуткие встречи на окраине отчеркнулись глубокой бороздой в сердце Павлика. До этого на его сердце было печально, но чисто; теперь сполохом вошли в него острые колючие мысли, как, бывает, западет на прогулке по лесу под рубашку ветка с шипами. Словно колючий орех какого-то злого кустарника вдруг внедрился в глубь сердца, и раздвинул стенки его, и поселился в нем.

Жизнь была полна зла и несправедливостей, и об этом зле все почему-то молчали. Правда, Умитбаев сказал, что какие-то люди порою пытались уничтожить зло жизни, но за это их посажали по тюрьмам. Кто же были эти люди и как они хотели изменить жизнь?

В гимназии об этом совсем не рассказывалось; программа была по строена на том положении, что жизнь спокойна и прекрасна, что надо, чтоб сделать ее еще лучше, идти в инженеры, учителя, священники, доктора и военные. Если на земле наступал голод, надо было молиться; если в полях засуха — тоже молиться и ходить с хоругвями; заводились болезни — опять-таки молиться богу, — бог всемогущий и непременно все устроит; а вот про военных учителя рассказывали сбивчиво: с одной стороны, по закону божию, нельзя было убивать людей, с другой — всем вменялось это в обязанность для защиты Отечества. Приходя по обязанности по воскресеньям в церковь, Павел с недоумением вслушивался в молитвы о «покорении под нози врага и супостата»: как это понять? Раз он даже попытался на уроке закона божия спросить священника: «А как же, батюшка, «не убий»?» Но священник строго сдвинул брови и ответил: «Вот от вас, Ленев, я этого не ожидал; а еще первый ученик!» И «первый ученик» прекратил расспросы.

Доходило, конечно, порою до слуха Павлика, что какие-то злоумышленники портили всем спокойную жизнь и даже покушались на царя. Царь ехал с семьей по казенной дороге, а там на пути какие-то революционеры испортили рельсы, чтоб произошло крушение, но вся царская семья осталась невредима. Помнится, по этому случаю было в гимназии особое празднование и во всех церквах звонили в колокола.

— Чудесное спасение государя императора с августейшей семьею! — умиленно возглашал на другой день на уроке закона божия о. Михаил и, расхаживая по классу, торжествующе причесывал исполинским гребнем сивые волосы и объяснял спасение царя чудесным вмешательством промысла божия.

На уроке слушали его объяснения внимательно, но больше радовались тому, что в тот день было отменено учение.

— Еще бы так разика два! — сказал вполголоса за партою Павлика Василий Пришляков. Он проговорил это без смеха и на вид спокойно, но самый тон его сипловатого голоса вдруг поразил слух Павлика невнятной тревогой.

И не потому, что при словах Пришлякова сдвинулись брови законоучителя, и не потому, что смешливый Рыкин как-то загадочно фыркнул, но именно потому, что голос Пришлякова показался Павлу колючим, резким и угрожающим, он обернулся на гимназиста.

Пришляков был сыном того классного наставника, которого звали в гимназии «филозофом», который, как говорили, за что-то сидел в тюрьме и был нелюбим начальством за бедность, сутулый вид, синие очки и рассеянность. Недолюбливали «филозофа» и гимназисты и часто навешивали ему на фалды вицмундира бумажных чертей, но он скоро исчез из гимназии со всей семьей: не то перевели в какой-то уездный город, не то вышел в отставку… До последнего года в гимназии и не помнили о «филозофе», пока осенью внезапно в шестом классе не появился сын «филозофа» Василий Пришляков. Был он худой, неразговорчивый, с втянутыми, как у отца, щеками, с желтым, словно усохшим, и обтянутым на скулах лицом, одетый в старую блузу и необщительный. Говорили, что проживал он где-то на окраине у фельдшерицы-тетки, и Павлик, живя в пансионе, с ним не сближался. Вообще в гимназии не сходились с новичками, а с этим Нелюдимом — так его прозвали — сойтись было и совсем не легко. Сразу он занял в классе место какого-то пария, может быть, именно потому что он был сыном «филозофа». Не любили гимназисты и его обычной колкости, и того, что он многих из шестиклассников обзывал «барчуками». Однако после его выступления по поводу «царского чуда» Павлик стал приглядываться к Пришлякову. Невольно останавливалось внимание на его сутулой худой фигуре, на желтом желчном лице, на обособленной манере держаться. Запомнил Павел и то, что в «большую перемену», когда все гимназисты завтракали вкусными бутербродами, Пришляков, отойдя к окну и делая вид, что разглядывает штору, крадучись жевал серые сайки.