Павлик посмотрел в ее прекрасные глаза и ответил, ничуть не колеблясь:

— Приду.

Они переходят улицу и попадают в другой дом — к тете Наташе.

Этот дом меньше, но выглядит уютнее. Комнаты все завешаны картинками, фотографиями, веерами, иконами и походят больше на магазин. Особенно понравилась Павлику гостиная с белыми колоннами; в ней было много зелени, цветущих деревьев, стояли по углам статуи, изображавшие девушек и стариков. Одно было нехорошо: девушки были совсем голые; вероятно, от этого они большею частью сидели сгорбившись, стремясь закрыться волосами. Большие бутыли с наливками были расставлены по окнам; это не очень подходило к статуям, но на одном окне Павел увидел и аквариум с красными глазастыми рыбками и примирился.

Тети Наташи случайно не было дома; гостей встретил ее муж, Василий Эрастович, военный капельмейстер, и встретил так приветливо, точно Павлика с мамой ждали давно. Он так и сказал:

— Мы уже давно вас поджидаем, Елизавета Николаевна, а Ната только выбежала на минутку.

И здесь также шипел на столе самовар. Хоть и не хотелось Павлику пить, а пришлось и здесь выпить чашку. Разливала чай дальняя родственница тети Наташи, институтская пепиньера Зоя Никитична, или Зайчонок, как назвал ее дядя Василий, горбатая девушка с очень тонкими аристократическими чертами лица и с печальными голубыми глазами.

— А вот мои Кисюсь и Мисюсь! — сказал дядя Василий и широким жестом указал на вошедших двух девочек в розовых платьицах с голыми, тоже розовыми ножками. — Они у меня близнецы, — добавил он, а девочки сделали книксены перед Елизаветой Николаевной, которая стала их целовать.

— Ба, Павляус! — раздался голос из прихожей, и в широкой шляпке с яркими цветами вошла в столовую тетя Ната, сама широкая и розовая, как ее шляпка.

Положительно в ее доме все было проще и уютнее. Совсем просто и весело держался дядя Василий, девочки сразу как-то особенно доверчиво ухватились за Павлика, причем каждая завладела его рукой, да так и сидели. «Только одно: зачем опять «Павляус»?» — сказал себе Павел, а к нему уже подбежал двенадцатилетний кадетик Степа, сын тети Наты, и спросил его:

— Разве ты Павляус?

— Нет, я не Павляус, а Павел, — серьезно ответил Павлик.

Тетя Ната как-то быстро взглянула на него и добродушно рассмеялась.

А это я Павлику, Лизочка! — сказала она и начала разворачивать один пакет за другим, и оттуда показывались книжки, ящики с красками, грифельная доска, яблоки.

— Как? Это все мне? — изумленно спросил Павел. Но он еще больше удивился, когда выбежавшие на минутку в другую комнату Кисюсь и Мисюсь сейчас же появились перед Павликом и стали подавать ему разные игрушки: плиты, паровозы, пеналы, говоря наперерыв:

— А это мы тебе, Павлик, это мы тебе!

— Наточка! — за молилась Елизавета Николаевна. — Да что это? К чему?

Но детей никто не останавливал. Тетя Наташа и ее муж только улыбались.

«Ну какие они добрые! Какие добрые!»

Чай и затем обед прошли незаметно; стало уже смеркаться, когда мама зашла в детскую за Павликом, разыгравшимся с детьми так непринужденно, точно он был знаком с ними уже много лет.

— Пора, Павлик, ехать к бабушке, — сказала мама, и Павел поднялся огорченный.

Неожиданно для себя он проговорил вслух:

— Так скоро? — и так опечаленно, что тетя Ната и мама рассмеялись.

— Непременно приходи к нам, Павлик, играть каждый день! — сказали в один голос Кисюсь и Мисюсь.

Было поздно, следовало торопиться, и Елизавета Николаевна наняла извозчика.

— Мы так заговорились, бабушка может обидеться! — говорила она, а Павлик думал: «Отчего мама не отдала меня на житье к тете Наташе? Вот бы весело было!»

Точно угадывая его мысли, мама склонилась к нему и спросила, улыбаясь:

— А тебе, кажется, больше понравилось у тети Наты, маленький?

Павлик отвечал кивком головы. Его рот был набит карамелями, а руки перегружены подаренными игрушками.

— Значит, было бы лучше, если бы я тебя к тете Нате отдала?

Но Павлик вспомнил о прекрасном лице тети Фимы и проговорил убежденно:

— Нет, и тетя Фима хорошая! Очень хорошая!

— Я рада, что тебе везде понравилось, — сказала мама, и лицо ее просветлело. — Они в самом деле обе очень добрые!

И сейчас же перед глазами Павлика нарисовались: угрюмая маска бабки, сухое лицо старой няньки, и он, не сдержавшись, спросил:

— А бабка Прасковья?

Лицо Елизаветы Николаевны слегка потемнело.

— И она хорошая, только она, Павлик, всегда резко говорит.

А их нянька назвала меня нахлебником!

И опять потемнело лицо мамы, и она проговорила негромко:

— Это она, маленький, сказала без зла.

Дом бабушки Анны Никаноровны представлял собою полную противоположность домам теток.

Уже то, что окна были прикрыты ставнями, удивило Павлика, когда они подъехали.