Несколько более сложным, хотя все-таки чисто условным, было энцефалографическое обследование или запись биотоков мозга. Что оно могло показать? Ну разве что от дебилов, олигофренов можно было ждать специфической, ущербной энццефалограммы, но ведь таких и простым глазом видать. Я думаю, что это внешне эффектное обследование имело больше психологическое воздействие на симулянтов, чем служило диагностике.

Основной энцефалографический кабинет находился недалеко от нашего 4 отделения. Но в институте были еще какие-то энцефалографические лаборатории. Так, Володю Шумилина водили на первый этаж, где также снимали токи мозга, однако эта процедура происходила не в затемненной камере, а в обычной комнате. Опытов с лампочками и зуммерами там было больше и они были разнообразнее. Вот такой пример: в комнате висело табло, на котором то появлялась, то исчезала светящаяся надпись - какое-то слово, которое нужно было постараться прочесть. Мозг напрягался, вот-вот готова была вспыхнуть догадка, но... слово исчезало. Затем все повторялось. Володе Шумилину, правда, так и не удалось прочесть это слово.

А Игоря Розовского и Женю Себекина водили куда-то через двор, в другой корпус. Там испытуемый должен был производить в уме заданные арифметические действия, например, сложение, а электронная машина оценивала результат. Еще нужно было играть с машиной в какие-то логические игры. Так и говорили обследуемому: "Вам нужно поиграть - посоревноваться с машиной". К сожалению, сам я у этой хитрой машины не был и рассказать подробней не могу. Игорь ходил туда с удовольствием, т.к., во-первых, дышал воздухом при переходах через двор, а во-вторых, там работала миловидная лаборантка, которая ему нравилась. Я подозреваю, что на это исследование зеков водили во Всесоюзный научно-исследовательский институт "Биотехника", с которым у института Сербского был общий двор. Да и чисто логически: не могли два таких института не сотрудничать. Наука и практика. Отставала только здорово эта наука...

ВТОРАЯ ВСТРЕЧА С ВРАЧОМ

1 февраля, во время "тихого часа", состоялась наконец вторая встреча с врачом. На этот раз в той же "актовой" комнате, где я был на комиссии. Любовь Иосифовна сидела за одним из столов, меня усадили визави. Выглядела расстроенной и усталой, опять поглядывала на часы. Через комнату сновали врачи, за столом в углу что-то писала врач Валентина Васильевна.

– Ну, вы у нас уже адаптировались? Не могу понять, чем вызвано ваше напряжение.

Я пожал плечами. Конечно, где уж тут понять, что мы с нею просто-напросто заряжены разноименным электричеством, ну а "адаптироваться" к несвободе - не каждому дано.

Следующие вопросы были еще примитивнее:

– Вы не могли бы охарактеризовать свой характер?..

– С кем из больных в палате вы ближе всего сошлись?..

– Кто ваш любимый писатель?..

На последний вопрос я прыснул.

– Почему вы смеетесь?

– Вы спрашиваете так, будто я школьник, прочитавший за свою жизнь 2-5 книг.

– Сколько же вы прочли?

– Достаточно, чтобы говорить о литературе профессионально.

– То есть как профессионально?

– Ну хотя бы не задавать таких вопросов. Извините, но спрашивать литератора, кто его любимый писатель, я считаю просто неприличным.

Обиделась. Вскинула голову. Видимо, исчерпав вопросы "психологические", перешла к сути.

– Ну хорошо. Скажите, как вы относитесь к предъявленному обвинению?

– На этот вопрос, как и на все, касающиеся следствия, я отвечать не буду. Вы это знаете.

– А как вы оцениваете свое заявление?

– Какое заявление?

– Н-ну, ваше заявление. То, что в деле...

– Если вы имеете в виду заявление об отказе участвовать в следствии, то считаю его основополагающим. В нем ответ на все ваши вопросы.

– Так ваши взгляды не изменились?

– Нет.

– Ладно, Виктор Алексеевич (так хорошо изучила Любовь Иосифовна своего подопечного, что даже отчество переврала!). Поговорим в следующий раз. Своим молчанием вы только себе вредите. Ведь вы же боитесь нашего заключения. Скажите, боитесь?

– Нет. Не боюсь.

– Ну хорошо. Идите. Вопросы есть у вас?

Я спросил, как мне заказать выписанные окулистом очки.

– Я даже не знаю... Пошлите рецепт жене в письме...

– Это будет очень долго. Вы же отправите письмо следователю.

– Конечно. Мы все письма посылаем через следователя.

– А то, что я посылал на днях на имя тещи? Коротенькое, с просьбой о фруктах?

– И его тоже.

– Значит, Яков Лазаревич меня обманул. Да и вы тоже. Ну хорошо. Я могу быть свободен?

– Да. Но вы пошлите все-таки рецепт. Разве следователь не передаст его жене? И письмо напишите. Может быть, мы и пошлем, судя по содержанию. Почему вы не напишете? У нас все пишут.

Она так настойчиво уговаривала. Ну конечно, ведь письма - тоже метод изучения психического состояния.

Поразмыслив, я решил: а почему бы и нет? Конечно, я не сомневался, что следователь упрячет письмо в свой сейф. Но если уж так хочет Любовь Иосифовна произвести психиатрическое исследование моего письма, почему бы не представить ей такую возможность? Пусть останется лишний документ, подтверждающий мою здравость.

И я потратил два следующих дня, благо это были суббота и воскресенье, "тихие" дни, на сочинение большого письма Нине. Писал и с расчетом на Любовь Иосифовну, в частности описывал свое впечатление от института: