— Вы взгляните только, как она идет… истинно царская поступь! — восклицала Анжелика ей вслед. — Я, к сожалению, ее изгнала… но и это мне нравится в ней, она слишком горда, чтобы позволить любоваться собою. Quant’e bella![4] Да скажите же что-нибудь, Янсен! Что, вы превратились, что ли, в статую, или же очарование подействовало на вас слишком сильно?

— Может быть, вы правы, Анжелика, — улыбаясь, отвечал художник. — Подобных красавиц мне уже случалось тут встречать, и так как это были всегда иностранки — туземцы никогда не встречаются в пинакотеке, то радость бывала всегда кратковременна, и оставалось только воспоминание. Теперь я сделался осторожнее. Вы ведь знаете, обжегшись на молоке…

— Глупости! — перебила его художница. — Эта неземная особа, может быть, и иностранка, но так основательно не осматривают картины те, кто в первый и последний раз пробегает галерею с бедекером в руке. Но кто же мешает нам еще раз подкараулить ее? И хоть бы завтра мне пришлось потерять все утро и окончательно испортить свою группу детей, я все-таки вдоволь насмотрюсь на эту очаровательную женщину. Вот… вот она опять… Розанчик идет как раз мимо нее и вдруг отшатнулся, как будто перед ним внезапно явилась сама своей особой Bella di Tiziano…[5] посмотрите, как он на нее смотрит. Вкус-то у него есть, несмотря на его любовь к старым шведам.

Маленький баталист поспешно приближался к своим друзьям и хотел им рассказать, какое он сделал открытие. Анжелика засмеялась:

— Слишком поздно, господин Розанчик! Честь открытия кометы принадлежит мне! Знаете что, господа? Так как никто из вас, кажется, не намерен продолжать это приключение, то я, как самая смелая из нас четверых, пойду за красавицей, узнаю, где она живет и кто она такая. Если она останется здесь неделю, то с нее будет снят портрет, в этом я дала себе клятву. Кто мне поможет, тому я разрешу присутствовать на последнем сеансе, а господин Розанчик получит позволение устроить ей серенаду под моим окном. Addio, signori![6] Завтра вы узнаете результат моих похождений!

Она поспешно кивнула друзьям и пошла вслед за незнакомкой, которая между тем, окончив осмотр залы, уже уходила.

— Она, наверное, поставит на своем! — сказал Розенбуш. — Замечательно решительная женщина, и когда приходит в восторженное состояние, то ее ничто удержать не может. На этот раз открытие ее действительно дьявольски счастливо. Но часто она указывала нам, как на красавиц, бог знает на что такое… не правда ли, Янсен? У нее страсть восторгаться, находясь под влиянием которой, она не очень разборчива в предметах. «Море кипит, жертвы просит».

Скульптор ничего не отвечал. Он шел рядом с другими молча и погруженный в раздумье. Потом вдруг сказал:

— Пойдемте отсюда прочь! Во мне вдруг точно уснуло или замерло чувство к искусству. Такое совершенство живой природы позорит всякие краски, так что даже великие произведения искусства кажутся рядом с ним жалкими.

ГЛАВА VI

Прелестная незнакомка между тем тихо спускалась с лестницы и пошла к обелискам, очевидно, не подозревая, что в двадцати шагах за ней следовала восторженная художница, не спускавшая с нее глаз.

И действительно, что за редкое зрелище представляла эта чудная фигура. Если можно говорить о «немой музыке тела», то тут все было легато в то время, как художницу можно было рассматривать как непрерывное стаккато. Походка незнакомки была легкая и эластичная, и казалось, что, несмотря на палящий жар, дорога ее не утомляла. Она шла не осматриваясь по сторонам, держа в руках, одетых в черные филейные перчатки, большой зеленый веер, который иногда открывала, чтобы прикрыть лицо от солнца.

Ее поклонница с каждой минутой становилась восторженнее и выражала свои чувства монологами, по обыкновению перемешанными восклицаниями на итальянском языке.

Наконец она увидела, что предмет ее восторгов повернул налево и вошел в чистенький домик Бирненштрассе. Там, сколько было ей известно, отдавались меблированные комнаты, следовательно, можно было заключить, что незнакомка намеревалась пробыть в городе довольно долго. Но как пробраться к ней? Бегать по всем этажам, звонить у всех дверей и спрашивать: не живет ли тут хорошенькая дама в шелковом платье, казалось ей не очень удобным. Да и разве она непременно должна была жить в этом доме? Разве не могла она прийти просто в гости?

Художница стояла уже и раздумывала, не начать ли ей ходить, как часовому, взад и вперед перед домом, когда в угловой комнате в нижнем этаже, перед которым был маленький садик с высокими растениями, запыленными и высохшими на солнце, — отворилось окно, и красавица выглянула оттуда, чтобы закрыть жалюзи. Она уже сняла шляпу, отчего волосы несколько спутались, что необыкновенно шло к ней. Не думая ни минуты, Анжелика прошла через садик и вошла в дом.

На звонок ее отворил дверь старый слуга с седыми усами, в доходившей ему до колен серой ливрее с серебряными пуговицами. Он недоверчивым взглядом смерил художницу, взял ее карточку, где стояло просто «Минна Энгелькен», и тотчас же вернулся, молчаливым поклоном показывая, что госпожа его соглашается принять посетительницу.