Речь эта была достаточно длинна для того, чтобы дать время Феликсу приготовиться к дельному и шутливому ответу.

— Вы очень ошибаетесь, любезный друг, — сказал он, — думая, что у меня нет никаких обуз. Вы упомянули про искусство. Оно благоволит только тому, кто настолько усовершенствовался, что, служа искусству, успел овладеть им. Но для новичка, которого оно едва-едва удостаивает своим вниманием, подчинение это нелегко, и ни один дровяник в горах и поденщик в каменноугольных копях не несет такого тяжкого бремени. Мне приходило тысячу раз на ум: не глупо ли в мои лета сделаться азбучником и не окажется ли в конце концов, что я выкинул несколько лет трудовой жизни в окошко мастерской Янсена? Мимоходом замечу, что окошко для этого достаточно велико.

— Гм… — пробормотал Шнец, разглаживая усы, — вы запели нехорошую песню на знакомый лад. Испорченная жизнь — нигде не встречается так часто, как в столице искусства.

Мы проводим веселые дни,

Полны наслажденья они,

Эта песня полна искушений.

Вы вымолвили правдивое слово. Кто не может совладать с искусством, делается его рабом. Оно закабаляет его, куда хуже всякой другой обязанности. Насколько я вас знаю, вы, подобно мне, находитесь в положении, которое не соответствует вашему призванию, или, выражаясь иначе, вы не на своем месте. Нам следовало бы явиться на свет двумя веками ранее, и тогда я в качестве кондотьера,[48] наподобие Каструччо Кастракани, а вы, как политический деятель, изображали бы из себя далеко не бледные фигуры в размашистом и подчас драчливом средневековом стиле. Теперь же остается только примениться к обстоятельствам. Знаете ли что? Вы в каком-то нервном раздражении и утратили свой юмор. Поедемте завтра со мною на озеро. Я представлю вас гордой повелительнице, вы влюбитесь в нее, ваша любовь будет принята благосклонно, и все устроится как нельзя лучше для нас и для нашей молодой принцессы.

Феликс покачал головою с возрастающим замешательством.

— Я в это общество не гожусь, — проговорил он, запинаясь. — Шнец не стяжал бы для себя много славы, введя в дом такого приятеля. Давать зарок не выезжать на озеро он не будет, так как ему необходимо проветриться, но помочь Шнецу справиться с таким количеством молодых графинь, баронесс и дворян он, Феликс, чувствует себя не в силах.

После этих слов оба приятеля, пожав друг другу руку, расстались.

Едва лишь Феликс остался один, как им овладела прежняя тоска, с такою непреодолимою силою, что он покинул все свои намерения и ни о чем более не помышлял, как о том, чтобы быть к ней как можно ближе. Вечерний поезд отходил только через несколько часов. Он не мог заставить себя выждать отхода поезда, а потому, не простившись с Янсеном и не предупредив даже дома о своем отъезде, он нанял лошадь и быстрым аллюром выехал из города.

Лошадь была не из числа выносливых и к тому же уставшая от недавней поездки. Поэтому барону скоро пришлось умерить свой пыл и быть свидетелем, как мимо него промчался поезд. Феликса нисколько не раздражало, что остальную часть пути ему приходилось совершать шагом. По мере приближения к цели он терял самоуверенность. Чего, собственно говоря, домогался он, зная, что она его избегает, что она покинет и это убежище, если заметит, что он ее преследует и ищет встречи с нею?

И в каком свете должен был представиться он сам перед нею, что должна она подумать о его гордости и деликатности, если будет иметь повод думать, что он назойливо стремится разрушить с таким трудом приобретенный ею мир? Если она могла обойтись без него — то имел ли он право обнаруживать, что не в силах обойтись без нее?

Он так сильно дернул за поводья, что лошадь, дрожа всем телом, остановилась как вкопанная; он находился среди безмолвного леса. Дорога, пролегавшая рядом с полотном рельсового пути, опустела. Он спрыгнул с лошади, бросил повод и растянулся близ дороги в глубоком, сухом мху, от которого так и веяло душистым лесным воздухом.

Так пролежал он долго, и если б ему не было стыдно самого себя, то он, конечно, залился бы слезами, как беспомощный, несчастный ребенок, которому сначала показали, а потом отняли самую заветную любимую игрушку. Вместо того чтобы предаться такому чисто женскому излиянию чувств, он бросился в противоположную крайность. Его непреклонная душа услаждалась чувством гнева и упорства, составляющим слабую сторону юного, мужественного сердца. Он скрежетал зубами, злобно озирался вокруг себя и держал себя вообще далеко не так, как подобает государственному мужу, которого предполагал в нем Шнец, — с чем, казалось, и соглашался его конь, который, слыша непривычные звуки и скрежет зубов, переставал щипать траву и с удивлением и как бы соболезнованием покачивал головою.

— Чем я виноват, — говорил с яростью Феликс, беседуя с самим собою, — что по забавной прихоти судьбы случай привел ее именно туда, где я предполагал зажить новою жизнью? Неужели же бежать от нее каждый раз, когда слепой случай нежданно-негаданно приведет ее в мое соседство? Свет достаточно обширен для нас обоих, и теперь, когда она знает, почему я раскинул свой шатер именно в этих местах, она все-таки остается в моем соседстве, чтобы я не имел возможности выйти из ворот, не подвергнувшись опасности попасться ей на глаза. Как, неужели мне нет доступа к здешнему озеру? Я должен лишить себя света и воздуха и задохнуться в мюнхенской пыли! Не значит ли это осудить себя на вечное заточение за какое-то небывалое преступление? Нет, я имею также обязанности и относительно самого себя. Зачем не показать мне, что я все это давным-давно забросил и живу так, как будто бы известных глаз вовсе не существовало на свете. Неужели же нельзя при встрече друг с другом равнодушно пройти мимо? Неужели же вечно будет продолжаться этот страх, точно перед призраком, и все будет казаться, что мертвая и погребенная любовь стоит за каждым углом улицы?

Он быстро встал, поправил растрепанные волоса и стряхнул с сюртука мох.

— И если бы глаза ее, — решил он свои колебания, — глядели на меня изо всех окон Штарнберга, я пройду преспокойно мимо — не опасаясь этих призраков.

Он опять вспрыгнул в седло и продолжал остальной путь рысцою, пробираясь через чащу леса, все более и более погружавшегося в полусвет сумерек.

Когда за верхушками дерев сверкнула синева озера и показались домики местечка, звездная ночь успела уже вполне развернуть свой темный покров, так что он мог проехать по улицам, не страшась быть узнанным.

Тем не менее ему было как будто приятно услышать во всех трех гостиницах один и тот же ответ, что на сегодняшнюю ночь нет свободной комнаты. Тогда он вспомнил о даче толстяка, бывшей часто предметом разговора между приятелями. Из данных ему указаний он мог прибыть туда вовремя, прежде чем друзья его улягутся спать. Он поспешно выпил глоток вина, передал своего коня человеку, обещавшему иметь за ним хороший надзор, и тотчас же отправился далее.

У него не хватило духу спросить о местожительстве Ирены, хотя он одну минуту и подумал об этом, хоть бы для того лишь, чтобы знать, как легче избегать ее. Но он не решился произнести этого имени и, закусив губы, побрел своим путем мимо садов и палисадников. Теплая ночь выманила всех жителей из домов. Под навесом плюща, в беседке, на садовых скамейках, балконах, в аллеях и на улицах было полно народу. Здесь и там явственно раздавался взрыв того таинственного смеха, который нередко вырывается среди глубокого молчания или тихой беседы, подобно высокой ракете, быстро вылетающей из общей группы огней фейерверка. В одном месте какой-то мужчина вторил вполголоса игре на цитре, в другом полный сопрано пел романс «Лесной царь» Шуберта, под аккомпанемент шумного рояля, в третьем доме раздавался концерт, в котором слышались звуки скрипки и кларнета. Тихие струйки ночного воздуха как будто сглаживали все диссонансы этих разнообразных звуков, которые, как щебетанье тысячи различных птичек в лесной чаще, сливались в один общий гармонический хор. Феликс невольно заслушался и остановился. Взор его случайно упал на хорошенький домик, весь в розовых кустах с палисадником, из-за которого выглядывали мальвы и подсолнечники. В доме царствовало совершенное безмолвие. В верхнем этаже был балкон, освещенный шаровидною лампою; наружная дверь была растворена; светлая комната казалась пустою. Вдруг, как раз в тот момент, когда кларнет должен был заиграть соло, в светлом окне балкона показалась тень. Стройная женская фигура остановилась сперва на пороге, потом выступила на балкон и, как будто желая лучше прислушаться, оперлась на перила. Черты лица нельзя было различить с улицы, хотя вещун-сердце и забилось в трепетном предчувствии, но Феликс страшился поверить его голосу. Вдруг тень зашевелилась; голова, как будто повинуясь чьему-то зову, повернулась. Около двух минут отчетливо рисовался профиль на светлом фоне дверной рамы. То была она: трепетное сердце узнало ее еще прежде и забилось теперь с двойною силою. Но видение скрылось внутри дома так же внезапно, как и появилось.