— Вы легко можете себе представить, что я был несколько озадачен дневным приказом, составленным так коротко и ясно. Она собралась уходить, и тогда только я понял, что она вовсе не шутит. Я осмелился спросить ее: а что же Феликс? Разве он знает? Что скажу я ему, когда он приедет и не застанет здесь своей невесты?

— Он не приедет, — отвечала племянница. — Он теперь занят; ты все узнаешь впоследствии… Я должна спешить, чтобы поспеть к поезду. — С этим словами она ушла.

— Да, сударыня, я имею полное право воскликнуть, как старый столяр, в виденной мною здесь пьесе: «Не узнаю более света!» Скажите, ради Христа, есть ли во всей этой комедии хоть на грош здравого смысла? Оставим пока в стороне причуды молодой баронессы, рассмотрим только, каков жених, который вчера лишь клялся всеми святыми, что он счастливейший из смертных! Этот счастливый грешник, помилованный в то время, когда уже петля готова была стянуть ему шею, — изволите видеть, он одумался за ночь и «теперь ему некогда»!

— Вы, сударыня, вращаетесь в кружке этих господ художников. Скажите мне, этот что ли так называемый рай научает подобным дьявольским проделкам или же проделки эти происходят от избытка гениальности? В таком случае арабы и кабилы, которых мне пришлось видеть в Африке, просто какие-то филистеры, скромные мещане сравнительно с господами художниками.

Юлия, с участием выслушавши душевные излияния дяди Ирены, не могла под конец удержаться от улыбки.

— Не принимайте дело так близко к сердцу, барон, — сказала она. — Мне кажется, что эта путаница еще разъяснится и уладится к общему удовольствию. Я, конечно, сделаю от души все, что только будет от меня зависеть, так как собственное мое спокойствие и счастье тесно связаны со счастьем Феликса и вашей племянницы. С Иреной я надеюсь вскоре объясниться лично. Может быть, вы имеете ей что-нибудь передать? Я завтра тоже отправляюсь на юг и проездом буду в Рива.

— Как, и вы тоже едете? — прервал ее барон, подскочив точно ужаленный змеей. — Ну, теперь видно пришел конец свету! Этого только еще недоставало! Что заставляет вас так торопиться? Ведь не укусил же вас тарантул? Впрочем, вы, вероятно, шутите: вспомните только ваше обещание по поводу моей дочери, или, быть может, и та тоже уезжает? Пожалуй, весь рай будет нагружен на воз и вся здешняя Boheme убежит от нынешних глубоких снегов в жаркие южные страны.

— Вы заставляете меня смеяться, барон, хотя мне вовсе не до смеху. Повторяю еще раз: имейте немного терпения — сегодня я должна еще молчать. Что касается вашей дочери, то я надеюсь еще до отъезда устроить дело; завтра вы получите от меня по этому поводу записку, со вложением письма на имя жениха Ирены. Самой мне неизвестно, куда уехал Феликс; но я знаю, что он считал себя обязанным уехать по делу чести. В награду за все мои хлопоты для вас у Шёпфа, обещайте мне во что бы то ни стало доставить это письмо Феликсу. Весьма вероятно, что об адресе можно будет получить сведение в его имениях. В крайнем случае придется навести справки через газеты.

— А! Теперь понимаю! — воскликнул восторженно барон. — Дело чести — une rencontre.[110] И из-за этого-то племянница пришла в такое отчаяние, что даже не в состоянии была выносить моего присутствия. Ну если это так, то я спокоен. У юноши твердая рука, и так как он теперь счастливый жених, то не будет настолько глуп, чтобы позволить себя убить. Но скажите мне — contre qui?[111] И как это могло устроиться в одну ночь — когда он был только в кругу мирных художников, и притом добрых своих товарищей?

Юлия сочла за лучшее благоразумно промолчать и кивнула лишь головой в ответ на предположение барона. Это вполне успокоило старика. Он снова повеселел, поцеловал несколько раз руку Юлии и, прощаясь, просил помочь ему, по мере возможности, в исполнении родительских обязанностей.

— Передайте рыжеволосой упрямице, — прибавил он, провожая Юлию по лестнице, — что я совсем не хочу непременно навязываться ей собственною особой: мы можем переговариваться письменно и постепенно свыкнуться с мыслью о взаимной нашей родственной связи. Впрочем, я ее не намерен стеснять. Жизнь в Германии кажется мне уже слишком богата приключениями — я удалюсь в мирные пустыни Африки. Шкуру первого убитого мною льва преподнесу я вам, мой прелестный друг, в награду за старания свести отца с дочерью, которая, сказать между нами, ничего и знать не хочет о своем родителе.

ГЛАВА XVII

Вернувшись домой, Янсен чувствовал себя чрезвычайно утомленным; даже бурная радость, с которою встретила его Франциска, не могла его окончательно расшевелить. Он не расспрашивал ни дочь, ни приемную ее мать о происшедшем, был молчалив, отвечал на вопросы как-то невпопад. Закусив немного, он чуть было не заснул за столом, но, собравшись кое-как с силами, бросился на постель и тотчас же крепко заснул, успев, однако, отдать приказание разбудить себя к шести часам.

Вечером, Франциске еле-еле удалось его разбудить. Проснувшись, Янсен почувствовал себя гораздо лучше и, может быть по этому самому, не мог решиться встать сразу с постели. Он как бы наслаждался восстановлением физических своих сил и безотчетным ощущением нравственного спокойствия, которого ему давно уже не приходилось испытывать. Янсену живо помнились последние слова его возлюбленной; он понимал их значение. Его несколько страшила мысль, что он, может быть, ошибается; но тем не менее надежда и уверенность на близкое счастье одерживали верх над сомнениями.

Когда же Янсен наконец встал с постели, он имел вид человека, только что оправившегося от тяжелой болезни. Кровь текла быстрее по его жилам. Он радовался этой внезапной перемене, совершенно забывая, что еще утром желал быть глубоко зарытым под землею. Он то целовал свою дочь, то пожимал руку старушке (приемной матери Франциски не было дома) и наконец отправился к своей возлюбленной.

Подойдя к дому, где жила Юлия, Янсен заметил с удивлением, что все окна ее квартиры были ярко освещены. Он знал, что Юлии нравилось, когда в комнатах было светло; но на этот раз освещение было ярче обыкновенного. Он спросил о причине такой необычайной иллюминации старого слугу, снимавшего с него шинель, но никак не мог добиться сколько-нибудь удовлетворительного ответа и был неприятно поражен, когда, отворив двери, очутился в сильно освещенной и наполненной гостями комнате.