— Приветствую вас, посетители рая, и благодарю за милостивое внимание. Я также пил из того священного источника красоты, который почитается теперь одними лишь детьми да глупцами. Да, наше место не там, где товар ценится аршинами. Оттого-то поэзия, изгнанная из действительного мира, стремится назад в свою отчизну, в давно забытый рай.

Нынешнее поколение, которое так много о себе воображает, как жалко изменило оно всему прекрасному! Человек, который обдумывает вечные истины, вместо того чтоб как-нибудь, даже хоть ползком, красться к золоту, слывет в наше время праздношатающимся. В каких бы чудных аккордах ни изливались вздохи любви, ни в чьих глазах не вызовут они слез благоговения. А если б красота вздумала явиться теперь без покрывала, то она послужила б только целью злостных насмешек.

Поэты и прежде уже жаловались, что их не ценят и не понимают, что масса сама по себе пошла, и лучшие даже ее люди не одарены чувством изящного, наконец, что мужчины грубы, а женщины находятся в состоянии рабства. Теперь же никто не посмел бы отрицать, что все идеальные мечты окончательно исчезли и что, при ярком свете ясного дня, поэзия блуждает лишь как призрак.

Прошли те времена, когда народ собирался толпами слушать муз, целомудренно и строго открывавших ему неизведанные глубины жизни. Теперь, если когда и бывает давка перед театральной кассой, так это лишь в тех случаях, когда на сцене идет что-нибудь пошленькое и возбуждающее сладострастные ощущения. Величественные характеры трагедии и легкие, фантастические шутки никого уже более не интересуют.

Даже и сам дьявол теперь уже изгнан с немецкой сцены, и если на ней когда и является, так разве в «Фаусте», где его прикрывает великое имя Гёте. У нас же в раю он может смело показаться: дам здесь нет, он никого не испугает; здесь сумеют оценить истинную силу даже и в самом черте. Вообще в раю царствует полная свобода, так что даже не поставят в преступление, если мы как-нибудь, обмолвясь, заговорим стихами. Нам это будет, впрочем, простительнее, чем кому-либо другому, так как:

Поистине сказать, на нашей труппе

Искусства чистого лежит печать;

Ни ссор, ни брани в храме муз не слышно,

Нет зависти и злобы тоже нет;

Довольны жалованьем все актеры,

Всегда здоровы, веселы всегда…

Но замолчим. Реклам для нас не нужно…

Афиша остальное объяснит.

Маленький режиссер торжественно откланялся публике и затем занавес опустился. На этот раз к нему, оказалось, был прикреплен большой лист, на котором крупными буквами красовалось следующее объявление:

БРАТЬЯ-НЕГОДЯИ

Кукольная комедия в трех действиях с прологом

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Каспар, поэт.

Мельхиор, живописец. Бальтазар, музыкант. Гинц Готгетрей, магистратский писец. Ганс Леберехт, молодой купец.

Кунц Лейзеганг, портной. Хозяин трактира «Слон». Незнакомец.

Дозорные, ночные сторожа.

Место действия — маленький немецкий городок.

Время — густой мрак Средних веков.

Вскоре после того занавес опять поднялся. Сцена представляла трактирную комнатку, убранную в средневековом вкусе. За столом сидели двое молодых именитых горожан Гинц Готгетрей и Ганс Леберехт и пили вино. За прилавком подобострастно сидел трактирщик, вся фигура которого выражала полную готовность услужить посетителям. В углу комнаты, поодаль от прочих сидел Незнакомец, завернувшись в широкий черный плащ с красной подкладкой. На голове у него был черный ток с красным петушьим пером, лицо имело какое-то таинственное и вместе с тем злобное выражение.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Ганс Леберехт. Черт побери, Гинц, что это с тобой сделалось: ты сидишь совсем насупившись и вместо того, чтобы пить, только посматриваешь на стакан? Стыдно тебе так сокрушаться о коварной изменнице. А еще мужчина! Как будто свет клином сошелся!

Гинц Готгетрей. Другой такой уж не найти.

Ганс. Бог создал женщину на радость и забаву мужчине, а никак не для того, чтобы из-за нее горевать да убиваться. Сам царь Соломон премудрый сказал: «Если тебе изменила красотка, ты, значит, ошибкой не ту полюбил». За эту вину в наказанье ты должен другую сыскать и так продолжать, пока не найдешь настоящей.

Гинц. Чтоб их всех разорвало! Лучше моей Леночки все равно не сыщешь. Какая она была добрая, верная, как меня любила!..

Ганс. Так, именно так — пока не полюбила другого. Ха, ха, ха — нынче девки словно как на балу, так и переходят из рук в руки.

Гинц. Нет, Ганс; тут дело было, видно, неспроста. Наверное, ее, бедную, попотчевали каким-нибудь любовным напитком или приворотным зельем. Ах, Леночка! Ах, бедная Леночка!

Ганс. Ну, может быть, что ей и вскружили голову рифмоплетством: ведь сам ты, когда за ней ухаживал, так туда же — сочинял ей стихи. Теперь сам на себя и пеняй, коли другой ловчак поддел твою Леночку на ту же приманку. Все это в порядке вещей.

Гинц. И добро бы уж, приходилось терпеть от кого другого, а то этот проклятый рифмоплет просто какой-то окаянный подкидыш без роду, без племени. Наш город вскормил его, так сказать из милости, и в благодарность за это он, негодный прощелыга, осмеливается затрагивать нас, потомственных граждан, обижать меня, присяжного юриста, да еще секретаря в здешней думе. Я сам, мой отец, мой дед — все мы честным трудом зарабатывали себе здесь кусок хлеба, а этот бесстыдник…

Ганс. Вот видишь, до чего ученость-то тебя довела. Я же, слава богу, почитай ничему не учился, окромя как ежели разобрать какой счетец аль записать что в книгу по нашей, то есть магазинной, части. Ну и насчет векселька тоже маракуем, если, значит, без всяких прибауток. Вот по моей-то простоте я и отыскал невесту, как есть себе по вкусу, и с ней десять тысяч в придачу; душой она и сердцем простовата, а стихов так почти и в глаза не видала. Хоть она собой очень хороша, а уж такой молодчик, к какому попалась твоя Леночка, ее не подцепит… Эй, хозяйка, дай-ка еще кружечку, выпьем за здоровье моей Марианны!