Чем менее был он по своему темпераменту склонен к страстным катастрофам, тем более чувствовал он в себе влечение к отвлеченной деятельности, не дозволявшее ему оставаться праздным воздыхателем и наблюдателем событий.

Он был человек нежного и нервного сложения, и обычный в таком темпераменте недостаток физического мужества подстрекал его самолюбие выработать в себе нравственную заносчивость и желание, посредством какого-нибудь сумасбродного предприятия, довести до романической развязки любовь, которую всякий другой непременно поспешил бы выбросить из головы, пока она не пустила еще глубоких корней. В большинстве случаев ему приходилось плохо от этой склонности к необычайным развязкам, что, по-видимому, должно было наконец вразумить его. Его приятели рассказывали на его счет и на эту тему не одну уморительную повесть. Теперь же, в надежде совершить наконец разом нечто необычайно рыцарское и практичное, он отважился на самое рискованное в своей жизни дело. Он, который лишь кое-как с трудом перебивался изо дня в день, вздумал совершенно серьезно явиться в качестве жениха в доме почтенного мюнхенского гражданина старого закала, отнюдь не понимавшего шуток в таких вещах.

Отчего именно в этом случае дело дошло до такой крайности, он бы и сам не сумел объяснить. Все шло, по-видимому, обычным путем; сначала, стоя у окна, он нерешительно и украдкой, так сказать, обменивался взглядом через узкую улицу, затем следовали робкие намеки посредством тайных, рифмованных посланий и цветистых объявлений в мюнхенском листке «Последние новости», и наконец поджидания на улице и первое смелое и страстное признание под темными арками на Мариинской площади. Умное дитя, несмотря на все свои взгляды, кивки, улыбки и стыдливый румянец, держала себя очень осторожно и так искусно, что, по-видимому, не отклоняла, но и не поощряла его. Она как бы смотрела на все это как на забаву, над которой можно было смеяться до упаду, но не огорчаться до слез. Что молодой, внимательный художник в глазах соседки казался заслуживающим снисхождения, — отрицать было невозможно. Она убеждала его прилежно продолжать играть на флейте, говоря, что никогда не спит так хорошо, как под раздирающие душу звуки его музыки. Впрочем, она говорила, что хорошо понимает, насколько можно полагаться на художника, и выражала предположение, что прекрасные стихи, посвященные ей, вероятно, откуда-нибудь списаны.

Розенбуш чувствовал себя, скорее, польщенным, чем оскорбленным таким сомнением. Но дело тем не менее не подвигалось, и его романическому стремлению к какому-нибудь новому напряжению и успеху в деле грозила опасность совершенно потухнуть, когда вдруг ему со стороны подоспело совершенно неожиданное поощрение.

Он узнал тайну, которая была до сих пор тщательнее оберегаема, чем его собственная, — тайну безнадежной любви, которую питал Эльфингер к сестре его возлюбленной.

Розенбуш почувствовал тогда вдруг, что честь понуждает его совершить шаг, который должен был бы в одно и то же время способствовать счастью его товарища и освободить их обоих из уз недостойной покорности року и трусливого томления по филистерскому дому. Если б он в качестве жениха светской девушки имел свободный доступ в ее дом, то и Эльфингер стал бы в более близкие отношения к старшей сестре и имел бы возможность преодолеть все сомнения, которые не дозволяли девушке принимать какие бы то ни было послания или вступать в разговоры на улице.

В силу этих соображений он и решился объясниться с перчаточником и хотя, после неудачного исхода предприятия, у него не хватило мужества сообщить своему товарищу печальную новость, мы ради этого, однако, не изменим своего хорошего мнения о его добром сердце.

Тем не менее мы должны сознаться, что он счел эту роковую развязку романа для себя, скорее, благоприятной, чем достойной сожаления. Он сделал свое дело, заявил необыкновенное мужество и доказал прекрасному ребенку, как серьезны были его намерения. Теперь он мог со спокойным духом радоваться почетному поражению, которое позволяло ему привязываться всем сердцем ко всему миловидному и недосягаемому. Выйдя из ресторана, Розенбуш вступил на площадку, обсаженную вокруг зелеными кустами. Здесь стояли пять чугунных статуй, облитых лунным светом; и при виде их нашим героем овладело бесконечно приятное чувство, какое-то невинное злорадство, что он, в жилах которого еще течет живая кровь, может свободно гулять при изменническом лунном свете и столько раз, сколько душе угодно, быть жертвой несчастной любви, тогда как эти знаменитые мужи не могли пошевельнуться на своих пьедесталах. Он было даже запел громким голосом народную песенку:

Что оденешь ты, моя радость,

В храмовый праздник, в воскресенье?

Новую с иголочки косынку… —

но вдруг замолк; ему показалось, что при печальном настроении, в котором он по-настоящему должен был бы находиться, распевать такие вольные песенки не совсем прилично.

Мрачно настроенный Розанчик направил свои шаги домой, но когда он увидел свет в окне ожидавшего его Эльфингера, у него снова вдруг ушла душа в пятки; он не мог решиться взойти наверх и сообщить приятелю, да притом еще в такое позднее, ночное время, как отчаянно неудачно окончился его подвиг. Он поспешно повернул обратно и, совершив большой обход, прибыл в свою мастерскую, где мог рассчитывать найти всегда ночное пристанище, хотя и самое скромное.

Привратник был несказанно удивлен, когда его разбудили для того, чтобы отворить входную дверь на заднем дворе и впустить в нее господина Розенбуша. Белые мышки, которым снились бисквиты и швейцарский сыр, вдруг встрепенулись ото сна и беспокойно стали тереться мордочками о клетку; они узнали своего хозяина, который, однако, не обратил на них никакого внимания, а встал перед освещенной луною картиной, изображавшей сражение при Лютцене, и, простояв перед нею некоторое время, направился к тому месту, где обыкновенно расправлял свою бороду. «И ты ведь, кажется, не какой-нибудь оборванец, — проворчал он себе под нос. — Если бы ты ничего не создал, кроме того коня, который там становится на дыбы, почувствовав, что ему в шею попала пуля — баста! Anch'io sono pittore!»[24]

Затем он вынул из футляра флейту и, наигрывая adagio, прошелся несколько раз по комнате, чтобы дать время немного улечься винным парам. Почувствовав наконец утомление, он устроил на полу походное ложе при помощи старинного шведского седла, вместо изголовья, чепрака, который будто бы когда-то служил графу Пикколомини, и тигровой шкуры, походившей, благодаря трудам моли, скорее, на ландкарту, чем на прочное покрывало. Зато она достоверно принадлежала когда-то шталмейстеру Фробену. Теперь же она должна была укрыть на ночь утомленную плоть последнего романтика между батальными живописцами, который, укутавшись в нее, с тяжелым вздохом бросил еще один последний взгляд на лунную ночь и затем уснул так крепко и покойно, как это редко удается несчастным влюбленным.

ГЛАВА IV

До поздней ночи ожидал Эльфингер возвращения своего приятеля и наконец перестал сомневаться в том, что романическое похождение Розанчика окончилось далеко не достославно. Он утратил последние надежды и с тяжелым чувством на сердце пошел наконец спать.

Грустный, направился он на следующее утро в контору и покинул ее, под какими-то вымышленными предлогами, раньше обыкновенного. Он вышел в надежде застать Розенбуша, наконец, дома. Но маленькая, бедно и беспорядочно убранная комнатка батального живописца была пуста.