Янко ходил меж костров чёрной тенью демона-горевестника. Его стрелки раскидали по полю все стрелы и добрались до рукопашной, пусть и в связке со Ждановой сотней. И полегла их почти треть, да ещё несколько десятков висели на тонкой грани между жизнью и смертью. Промеж них и бродил сотник, то водицы кому поднести самому, то родной протяжной песней отвлечь от изводящей боли.

Ждан сидел возле костра со своими десятниками. Семеро их осталось, с ним вместе. Он не пел и не говорил — стрела разворотила щёку. Перевязанный чистым платом, со мхом, торчавшим во все стороны, с опухшим лицом и заплывшим левым глазом он был похож на злого лешего. Или на Лихо Одноглазое.

Алесь тоже ничего не говорил. Он метался в бреду, даже привязанный к лежанке, к которой прижимали его трое хмурых перевязанных конников. Его сотня понесла самые большие потери, хорошо, если десятка четыре полных осталось.

Гнатовы десятники выжили все, там народ был матёрый. Но ни на ком из его сотни, кажется, живого места не было. Ясно, что вражья кровь на доспехе от твоей слабо отличима в темноте. Поэтому они, с ног до головы покрытые красно-бурым, смотрелись так, что даже свои отворачивались. Сам же Рысь грыз третью по счёту палку. Первых две сжевал в труху, пока я перетягивал ему ногу, распоротую до кости. Третья шла на закуску — две стрелы сидели в левой руке. Одну, навылет прошедшую, удалось вытянуть хорошо, сломив наконечник. Вторую пришлось проталкивать сквозь живое мясо.

— Много коней взял, Всеслав! Великий князь велел в полторы сотни голов табун ему пригнать! — из темноты вышел Святослав, князь Черниговский, в окружении ближней дружины. Чистой и здоровой. На наш ночной лазарет, над которым то и дело разносились крики и вой раненых, смотревшей с тоской и сочувствием.

— Велики ли потери вашей конницы? — Всеслав не сводил глаз с кожи на руке Рыси, что уже натянулась над наконечником стрелы. Надо было повернуть его, чтобы упаси Бог не порвать жилу кровеносную. На правой руке Гната сидело уже три человека, но удержать его у них всё равно получалось с большим трудом.

— Тебе какая печаль в том? — красивый голос у Святослава. Таким только песни петь на свадьбах, да на парадах командовать. Из наших, полочан, сегодня ни у кого голоса не осталось, ни красивого, ни какого бы то ни было. То волками выли, пугая коней степных. То просто выли и рычали, когда сеча доходила до мечей, ножей, когтей и клыков.

— Вас не было в бою. Сводный отряд Ярославичей подоспел, когда торки уходили за реку. Ваша конница цела. Моя почти вся полегла, — сквозь зубы выдавливал каждое слово Всеслав. Продолжая так же своими руками рвать-давить тело друга. Наконец, остриё вылезло наружу, и князь выдернул его одним движением — оперение стрелы было срезано заранее. Теперь перетянуть — и молиться. И что рука не отсохнет, и что горячка-лихоманка не привяжется, и что придёт в себя Рысь, потерявший всё-таки сознание от страшной боли.

— В поле вышли четыре дружины княжьих! Ворога развернули, победу взяли. С бою взятое делить на четверых потребно, по чести! — не унимался третий сын Ярослава Мудрого, Злобного хромца.

— Ты МНЕ про честь толковать станешь?! — как в человеческом голосе одновременно могли уместиться волчий рык и змеиный свист? Одним Богам ведомо. И то, знать, потому, что человеческого в том голосе не было почти. — Просидели на холме, рябчиков да белорыбицу жравши?! А теперь пришли с меня брать то, что мной с бою взято?

Вокруг зашевелилась тьма, и из неё, как из Пекла, стали проявляться вои. С налёту и не скажешь, живые или павшие — уж больно много крови на них было. Гул их сорванных голосов тоже на людскую речь походил слабо, а вот на гневный шелест мёртвых душ, навьев да неупокоенных — вполне. Лица присных Святослава белели в ночи, как полтора десятка лун. Некоторые пошли красными пятнами — знать, не совсем совесть потеряли, видели, чья была победа, и какой ценой она досталась. Но тут такая уж служба княжья — своей воле воли не давай.

— Ты перечишь слову великого князя, Всеслав? — голос Ярославича звенел в ночи. Но на ярость это похоже не было совсем. Опять малыш решил за спиной старшего братца притаиться?

— Поле взяли мои вои, Святослав. Возвращайся к пославшим тебя. Из добытого делите промеж собой то, что на том берегу Буга найдёте. И упаси кого из ваших Пресвятая Дева Мария и сам Господь Бог сунуться к моей дружине с разговорами про коней да железо. Здесь каждый сегодня по сотне братьев схоронил, да невесть сколько ещё схоронит сегодня-завтра, — словно подтверждая правоту загробного голоса, донёсся от одного из дальних костров предсмертный хрип, перешедший в булькающую икоту.

Один из черниговских поднял было руку перекреститься, да сделал это не ко времени быстро. И упёрся бородой в меч, что появился перед ним совершенно беззвучно. Светлое чистое железо держала рука, покрытая кровью настолько, будто шкуру с неё сняли чулком и надели наизнанку.

— Брось его, Лют, — повёл кистью, тоже совсем не белоснежной, Всеслав. — Ступай, Святослав. Помни слова мои. Крепко помни.

И повернулся к черниговцам спиной, садясь обратно к костру, чтобы промокнуть сырой тряпицей пылавший лоб Рыси.