— В ум не возьму, княже, чего ждёшь ты услышать от меня, — выдохнула, наконец, она. Подняв глаза. Уже почти спокойные. Быстро собирается, не баба, а Штирлиц.

— Завтра буду с Буривоем говорить. Что за человек он? Чем живёт, что любит, чего не любит? Знаешь, когда на рынок идёшь, да у торговки про детишек выспросишь, про мужа непутёвого — выгоднее покупки получаются. Когда знаешь того, с кем говоришь, быстрее находишь ответы. Поняла ли? — объяснил я.

— Поняла теперь. Прадед старый, сколько себя помню, но не меняется. Иные то обезножат, то заговариваются, то память теряют. Он не такой. На дедко Яра вашего похож, только не такой здоровый. Не медведь, а волк, — медленно, тщательно подбирая слова, рассказывала Домна.

— Хорошо, что волк. Проще будет, — задумчиво проговорил князь, заставив матёрую и тайную зав.столовой вздрогнуть. Но она продолжала, поглядывая на размышлявшего о чём-то своём Всеслава:

— Неправду он чует в людях. И терпеть её не может. Если кто единый раз, хоть по нечаянности, хоть мимодумно солжёт ему — не будет меж ними больше разговоров. Прадед говорит, что лжа — что ржа, и железо точит. Я по малолетству как-то по ягоды пошла, да с подружками заболталась, потому и набрала мало. Наплела ему, мол, год неурожайный выпал. Выдрал он меня тогда так, что три ночи на пузе спала, — красавица-Домна, глядя на которую пропускало удары сердце даже у Рыси, шмыгнула носом совсем по-девчоночьи и заёрзала на лавке, знать, вспомнив ту давнюю дедову науку.

— Мечта у него есть заветная. Хоть и несбыточная, как он всегда говорит. Хочет он, чтоб люд русский в мире жил, ни с соседями, ни тем более промеж собой не сварясь, —закончила она.

— Хороший дед. Споёмся, — пробурчал себе под нос Всеслав, будто бы вновь использовав фразу из моей памяти. Я при слове «споёмся» непременно вспоминал Леонида Быкова, Маэстро из «Поющей» эскадрильи.

— Петь любит, точно, — удивлённо вскинула брови Домна, — а ты, княже, как узнал?

— Смотри, давай теперь вот как сделаем: я буду два слова говорить, а ты сразу называй то, какое деду Буривою больше подходит. Например, я говорю: «чёрное — белое». Ты отвечаешь…

— Белое. Седой он совсем, — теперь в глазах её разгорался интерес. Конечно, игрушка новая, а то, может, и какой прихват чародейский. Кто бы не заинтересовался?

— Молодец. Охота или рыбалка?

— Рыбалка.

— Мёд или пряник?

— Мёд. В сотах особенно.

— Луна или Солнце?

— Луна, — тут она задумалась чуть дольше, и ответила без уверенности.

— Вода или огонь?

— Огонь.

— Позор или смерть?

— Смерть.

— Лук или меч?

— Меч. Секира у него любимая есть, с давних времён.

— Добро, хватит. Спасибо тебе, Домна, за правду да за разговор. Редко повезёт мудрую женщину встретить, чтоб разумная была, а не хвостом крутила. Как вышло, что одна живёшь?

Муж Домны, Всеволод, был воином. С дружиной Ярослава пришёл он из Новгорода, ходил с князем на Перемышль и Червен. Ранен был не единожды, а на скопленные за долгие годы службы деньги завёл пасеку на Почайне-реке. С будущей женой на торгу познакомились они, когда аккурат напротив его телеги надумал шутник один по заду молодку хлопнуть. Домну прадед да братья старшие учили, как на такие знакомства отвечать надо — словила она за руку озорника, да об Всеволодову телегу мордой и приложила. А как озверел тот забавник, да начал по поясу нож шарить — повернул его пасечник носом к себе, да из того носа блин сделал. А девку шуструю, что приглянулась, медком угостил.

Год с лишним гуляли они по-над Днепром, лесами да рощами. Интересно было ей с мужем взрослым да разумным, а ему весело и лестно с молодой. Свадьбу по осени сладили, пришла Домна на хуторок тот, в какой пасека Всеволодова выросла, хозяйкой. А через три зимы пришли наёмники северные, которых греки подослали. Проведали, вороны носатые, что на хуторе том частенько гостили да жили те, кто старым Богам требы клал. Девять душ с собой муж забрал. Издалека его взяли, стрелой, подло.

В себя вернулась Домна, когда Солнце уж к лесу клониться начинало, вечер, всю ночь да больше половины дня пролежала на пожарище, где бросили её оставшиеся в живых северяне. Сложила с того, что оставалось от хутора, костёр большой для мужа, сына старшенького и дочек, старшей да младшей, что народиться не успела. А через неделю до прадеда добралась да в ноги ему пала. Датчан тех никто не видал больше в Киеве, зря расспрашивали об их ватаге встревоженные монахи на Подоле, на торгу да по Днепру. Плохо они умирали, долго. Да с их смертью не стало легче молодой вдове. Бабка-травница сказала, что детишек больше не родить-не выносить ей.

Из петли прадед вынул, как почуял что. Но ни ругать, ни пороть не стал. Целый вечер про мечту свою рассказывал, чтоб в мире да ладу жили люди, не творя зла, ни своими руками, ни чужими, за деньги нанятыми. Да такие красивые и живые картины рисовал старый волхв, что заново разгорелась из уже холодной золы, на месте дома да семьи оставшейся, жизнь в Домне. И вот уж восьмую зиму она при княжьем тереме, от дворовых девок до старшей над поварнёй выросла.

— Про тебя, княже, всякое говорят. Но видела я глаза твои, какими ты на Егора-митрополита смотрел, когда он в ту грамотку клюв свой кривой совал. Не знаю, каким уж Богам ты про себя молишься, но кажется мне, что словам греков не веришь так же, как и я. Поговори с Буривоем. Кажется мне, что-то ладное из беседы вашей будет. Похожи вы с ним чем-то. Не знаю, как сказать. Вот, к примеру, вокруг зеницы у вас ободки жёлтые одинаковые, да сами глаза серые, а тоже разные бывают: то как лёд на озере, то как валуны на каменке. У вас и навроде как вокруг души такой же ободок золотой. Нет, не придумаю, как понятнее сказать. Пусть он сам расскажет, а ты поймёшь, княже, — смутилась, кажется, она.

После такого разговора встало на свои места. И слишком уж бросавшаяся в глаза осведомлённость Домны, и какие-то внутренние сила и стойкость, заметные в ней. Но интереснее был очередной ночной разговор со Всеславом, за тем самым столом, что будто висел в воздухе спальни, над нашим общим телом, что спало крепким сном здорового, хоть и изрядно уставшего, человека.

Сперва Всеслав рассказывал про свои впечатления. И про полыхнувшую лютую злобу на датчан, и про ещё более ярую — к византийцам. Вековечные интриганы теряли свои власть и величие, а теперь, под Крестом и Книгой, делали всё, чтобы вернуть их. Но ведь такого не бывает. Вспомнился и вдруг очень своевременно пронёсся перед нашими с князем взорами образ речки за деревней, что умела течь в разные стороны. Были такие и в памяти Всеслава, что в половодье меняли направления. Но время таких вольностей не допускало. А хитрые и опытные греки всё равно настойчиво старались войти в ту же реку.