— Узнаю породу! — довольно пробурчал стоявший за левым плечом Рысь. — Бога за бороду дёргать пока не научился, на батьке, вон, тренируется. Ну ничего, дай срок, дай срок, вырастет княжич!

Насад с привязанным стругом почти дошли до пристаней, когда жена, ахнув, указала на берег слева. Там, метрах в двухстах от утоптанной портовой площадки, по жухлой осенней траве шагом шли кони. Буран прыгал на трёх ногах, держа на весу переднюю левую. Каурый жеребец Вара подтягивал за собой непослушную заднюю правую. Вороной Немого припадал, кажется, на все четыре. Но они боками поддерживали-подпирали Бурана. И шли к дому. Эта победа была и их тоже, в полной мере. Князь нашёл глазами ближников, что не отрываясь глядели на возвращение летучей конницы. Дождался, когда они, почуяв его взгляд, обернутся. И склонил голову благодарно. Янко и Вар прижали кулаки к сердцам, поклонившись ниже обычного.

Толпа гомонила и вопила, но на причал не шла. Мимо Ждановых громил не проскочила бы ни мышь, ни вражья конная сотня, любого бы остановили. На настиле из половин брёвен стояли все сотники, кроме Рыси, что был за спиной, Антоний и Феодосий, взявшиеся не пойми откуда, митрополит Георгий с двумя своими, а ещё, неожиданно вовсе, Гарасим и Домна.

— Что за баба? — осведомилась жена, очень удачно имитируя голосом ревнивую стерву.

— Кухарка тутошняя, Домна. Подсыл волхва киевского, правнучка его. Толковая, поладите, — не то пояснил, не то предупредил, не то повелел князь. Дарёна скользнула глазами по его лицу, снова ставшему жёстким, и только кивнула, не то словам мужа, не то каким-то собственным мыслям.

И в это время раздался стон. От той самой прошитой стрелами жуткой коряги из мёртвых тел, что зубами вцепились в саму Смерть, задержав её на пороге.

— Неужто живой кто? — ахнул один из Гнатовых, стоявший ближе всех, и сунулся было вниз, к куче будто узлами завязанных мертвецов.

«Дай-ка я, княже. Больше толку будет» — попросил я князя, и тот сразу же уступил место «у штурвала».

Бережно, придерживая головку, передал я малыша матери и метнулся туда, откуда звучал стон. Откидывая руки, тянувшиеся помочь. Потому что знал точно: одно неловкое движение наконечника стрелы в теле — и одним покойником станет больше. А там в каждом тех стрел не по нескольку ли десятков.

Память всколыхнула давние образы: Кабул, Ханкала, массовые поступления, сортировка раненых.

«Ох ты ж мать моя! Чем это их так?» — ошарашенно выдохнул Всеслав, будто стоя за моим плечом. Радуйся, друже, что у вас ни миномётов, ни пулемётов-крупняка нет. Вы и так неплохо справляетесь.

Зато его память, будто подавшись навстречу, показала то, что касалось здешней медицины, а точнее, её сплава с травничеством и ведовством. Проверим, попробуем, научимся.

— Дарён, — окликнул я его голосом княгиню, — иди ближе, поможешь.

Тогда, после одной из стычек с латами, она удивила. Наум, ратник из Ждановых, поймал три стрелы, две грудью, одну животом. Здоровый во всех смыслах организм позволил довезти его на холстине меж двух коней — так меньше трясло. Стрелы вынул дедко Яр, как смог. Дарёна помогала, давая наркоз. Да, в контексте это звучало невероятно. Выглядело же и вовсе сказочно. Опустившись возле лавки, на которой метался без сознания Наум, она бесстрашно положила узкие ладони ему на виски, покрытые крупными каплями пота. Заглянула в открывшиеся, белые от боли, глаза на перекошенном лице. И запела:

— Над рекою лёг густой туман, / Да собою заслонил обман…

Всеслав видел своими глазами, как разгладилось лицо воя, разжались хрустевшие зубы, расслабились скованные лютой мукой мышцы.

Наум умер от горячки через четыре дня, в том самом лечебном сне. Княгиня, пока могла, пока была надежда на то, что он поправится, отпевала его боль.

— Прочь руки! Не шевелить, не трогать никого! Делать только то, что скажу!

Снова севший голос князя только что не расшвырял помогальщиков.

— Воды нагреть! Верёвок крепких да холста чистого! Ножей малых, самых острых!

Получившие задачу воины задвигались быстро и осмысленно. Уже орал что-то Гнат, дублируя, кажется, жестами приказы для стоявших дальше.

А я, бережно перекладывая выжившего, отцепляя его от тех, кого беречь было уже бесполезно, сперва порадовался, что не крикнул привычное «на стол!». Объясняй им потом, что Чародей не людоед. И тут же изумился, почувствовав новые возможности княжьего тела.

Не знаю, как это работало и чем было вызвано, но внимательность и цепкость к деталям, любому врачу, любому хирургу свойственные и так, словно выросли в несколько раз. Я замечал, как бьётся жилка на шее у гребца возле борта. Слышал, как еле различимо за шумом Днепровской волны, журчит-течёт толчками кровь из раны лежавшего в трёх шагах ратника княгининой малой дружины. Видел, как шевельнулась борода ещё одного из них, ещё дальше, хотя ветер был в другую сторону. Это воодушевляло. Хотя простому рентгеновскому аппарату, не говоря уж об УЗИ, я обрадовался бы больше. Да за любой «набор хирургический военно-полевой» руку отдал бы. Хотя нет, ногу. Руки мне ещё пригодятся.

— Того, вон того и тех двоих ко мне ближе. Бережно, не трясти и не дёргать! Место освободить!

Это если с хорошими ассистентами работаешь, так бывает: нужные действия совершаются сами, в правильной последовательности и вовремя. И вслух ничего говорить не надо. Тут до хороших ассистентов — тыщу лет. Ладно, мне не привыкать. Буду, как учили, работать «всеми имеющимися силами и средствами».

— Да пусти ты, я нужное несу! — донёсся звонкий голос Домны.