– Или приставал к тебе?

– Еще не хватало! Мам, послушай, я же не об этом.

– Тогда о чем?

О том, что она словно хрупкая лодочка, которую тащит за собой огромный корабль, чтобы разбить вдребезги.

– Он смотрит на женщин как на пустое место.

Мама подняла глаза.

– То есть теперь он у нас женоненавистник?

– Ведь не все женщины постоянно ревут, как ты. Не все мужчины обвиняют девочек-подростков во всем на свете, как Джон меня. И зачем Айрис все время быть паинькой? Помнишь случай с деревом? Помнишь, как Джон обвинил нас в том, что Айрис упала?

– Ну уж в этом-то он точно не виноват.

– Нет, виноват! Я потому и потащила ее гулять, чтобы она не слышала, как вы орете.

– Эдак кого угодно можно обвинить в чем угодно. Меня за то, что я сбежала, того, кто оставил пенек в траве, дерево – за то, что выросло слишком высоко, соседку за то, что не выглянула вовремя в окно и не остановила вас.

– Или меня за то, что я помогла Айрис залезть на дерево?

– Именно.

– А кто тогда виноват в том, что Джон психанул на обратном пути из больницы?

Мама покачала головой.

– Не знаю. Я вообще такого не помню.

– Я выбросила карты из машины, и он на меня наорал.

– Значит, ты виновата.

– Даже если я сделала это, чтобы тебе помочь?

– В каком смысле?

Между нами повисло напряжение. Мы впились друг в друга взглядами.

– Он перестал орать на тебя и наорал на меня, – пояснила я.

– То есть ты хочешь сказать, что специально все это устроила?

– Да.

– Ты швыряешься стульями и громишь кухню ради какого-то великого замысла?

– Видишь, мам? Ты его все время защищаешь, а ведь это он во всем виноват.

– Перестань с ним воевать, – сверкая глазами, напустилась на меня мама. – Он станет моим мужем. И твоим отцом. У нас будет счастливая семья, и тебе тоже будет хорошо.

Неужели она правда считает, что меня можно осчастливить насильно? Я встала с кровати, подошла к окну, посмотрела в окно на дерево.

Много лет назад я выбросила в окно машины карты, и Джон, точно по волшебству, обратил свою злость на меня. Пару недель назад я вышвырнула в окно его ноутбук. Ну и между этими двумя случаями происходило много всякого разного. Замысел не замысел, но что-то все-таки в этом есть…

А если бы я всего этого не сделала, Джон бы донимал маму неделями. Изматывал бы сперва встречными обвинениями, потом молчанкой. Не смотрел бы ей в глаза, не отвечал на вопросы. Ел и спал отдельно. С Айрис вел бы себя как обычно, чтобы мама знала: он наказывает именно ее. Приходил бы с работы на ночь глядя, а иногда и вовсе не возвращался. А мама повторяла бы: «Куда ты идешь? Почему ты снова так со мной? Что я такого сделала? Скажи, что мне делать?» Нет, она выполняла бы все свои обязанности – ходила по магазинам, готовила, убирала, помнила, что у нее вроде как есть дети, – но как-то вяло, словно ее жизнь лишилась красок.

Почему я это поняла только что?

Как же мама-то этого не понимает?

Она же должна защищать нас, а вместо этого ходит на цыпочках вокруг Джона. А если из-за чего и злится, так только из-за его измен.

– Он не станет хранить тебе верность, – заметила я.

– Ты этого знать не можешь, – отрезала мама. – Ты еще слишком мала и не понимаешь, что значит простить и жить дальше.

– От того, что ты его простишь, он не перестанет быть бабником. Просто теперь он будет знать, что измена сойдет ему с рук.

– Как ты можешь такое говорить? И вообще, не лезь не в свое дело!

– Наверняка они до сих пор встречаются. – Я повернулась от окна.

– Лекс, я тебя предупредила.

– Ты же не знаешь наверняка.

– Хватит! – Мама подскочила ко мне. Я думала, она меня ударит, но она просто стояла передо мной, и я поняла, что она сейчас скажет мне что-то ужасное. – Отношения – сложная штука. Тебе ли не знать. Про других гадости говоришь, а сама втюрилась в парня, которому ты вообще до лампочки.

– Ты о чем?

– О тебе с Кассом и о вашем тайном романе, который существует только в твоей голове. – Мама пригладила волосы. – Наверное, надо было мне раньше тебе это сказать. Но я думала, что ты сама это перерастешь и перестанешь его донимать.

Я молчала. Меня вдруг пробрал озноб.

– Ну давай, скажи что-нибудь, – не унималась мама. – Скажи, что понимаешь, о чем я. А то ты все время только злишься и дуешься.

– Потому что ты несешь чушь! Ты ничего не знаешь о нас с Кассом.