— Эт… это наградной наган! — задыхаясь от боли, едва слышно прохрипел я. — У меня… у меня на него бумага есть!

— Бумага? — усмехнулся другой чекист, тот, что был постарше, с холодными, безжалостными глазами. — Бумагу мы тебе сейчас сами выпишем. Путевку в расход. А ну, тащи его!

Меня подняли и поволокли по коридору, больно тыча в спину прикладом. Я пытался кричать, объяснять, что я не враг, что у меня важное дело, но увы — никто не слушал меня. Неужели это конец? Неужели я вот так глупо, нелепо погибну, не успев ничего сделать, ничего изменить?

В этот момент из глубины вагона донесся знакомый, глуховатый, с характерным акцентом голос:

— Что за шум, таварищи? Что праисходит?

Чекисты замерли. Дверь одного из купе была раскрыта, и на пороге, освещенный падающим из дверного проема желтым светом, стоял Сталин. В полувоенном кителе, с маленькой трубкой в руке. Он смотрел на нас пронзительными, волчьими глазами, и в его взгляде не было ни удивления, ни страха, только холодное, изучающее любопытство.

— Вот, товарищ Сталин, — отрапортовал чекист, вытягиваясь в струнку. — Задержали неизвестного. Пытался проникнуть в ваш вагон. При нем обнаружено оружие. Подозреваем покушение!

Сталин медленно перевел взгляд на меня, потом на наган в руках чекиста.

— Оружие, гаваришь? — он прищурился, внимательно разглядывая меня. — Что-то молод он для тэррориста. Нэужели Врангель опустился столь низко, что направляет на вэрную смэрть детей? А ну-ка, дай сюда!

Чекист с готовностью протянул ему наган. Сталин взял его, повертел в руках, внимательно рассмотрел гравировку на рукоятке.

— «Герою Гражданской войны Леониду Брежневу от РВС 14-й армии», — прочитал он вслух. — Интересна… А ты, значит, и есть тот самый Леонид Брежнев, о котором писали в газэтах? — спросил он, переводя взгляд с нагана на меня, и обратно на наган.

Ого, про меня, оказывается, и в газетах писали! А я и не знал. Но мысль промелькнула толком не задержавшись.

— Да, товарищ Сталин! Это мой наган. Подарок от товарища Аралова! У меня и разрешение есть! — пискнул я, с досадой понимая, что поневоле разговариваю каким-то детским, плаксивым голосом.

— Дакумент, гаваришь? — Сталин посмотрел на чекиста. — А ну-ка, праверь. И телеграмму в Каменское дай, в ревком. Пусть падтвердят, что есть такой герой, Леонид Брежнев. А если все так, как он гаварит, — он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула какая-то непонятная усмешка, — тагда, может, и пагаварым. Отчего не пагаварыть с человеком, который так настойчиво этого добиваэтся? Мне вот прямо ынтересно, какие такие «важные дела» привели его ко мне среди ночи, да еще и таким… аригинальным спосабом!

Удерживающие меня чекисты с неохотой ослабили хватку. Молодой командир с холодным взглядом забрал у меня разрешение на оружие, справку из ревкома и скрылся в своем купе. Вслед за ним ушел и Сталин. А я остался стоять посреди коридора под прицелом чекиста, осознавая, что самый главный, самый страшный экзамен в моей жизни только начинается.

Ожидание тянулось мучительно долго. Мне разрешили сесть на жесткую лавку в тамбуре. Стараясь успокоиться, я лихорадочно перебирал в уме все возможные варианты развития событий. А что, если из Каменского не придет подтверждение? Или придет, но не такое, на какое я рассчитываю? Что, если меня все-таки примут за провокатора или шпиона?

Наконец, молодой военный вернулся с телеграфным бланком в руке. Он быстро пробежал его глазами, и на его лице впервые появилось что-то похожее на удивление. Он еще раз внимательно посмотрел на меня, потом на телеграмму.

— Ну что ж, товарищ Брежнев, — сказал он уже совсем другим, почти уважительным тоном. — Из Каменского подтвердили, и даже дали вам весьма лестную характеристику. Правда, председатель ревкома, товарищ Фирсов, утверждает, что ты командирован в Екатеринослав, в губком, а ты вон, оказался в Синельниково. Странно… Ну, что же, проходи. Товарищ Сталин тебя ждет!

У меня отлегло от сердца. Первая, самая трудная преграда была взята.

Меня провели внутрь вагона, в небольшое, сильно прокуренное, но аккуратно обставленное купе, которое, видимо, служило одновременно и кабинетом, и приемной. За простым письменным столом, заваленным картами и бумагами, сидел Сталин. Он поднял на меня свои знаменитые желтоватые, пронзительные глаза.

— Здравствуй, таварищ Брежнев, — сказал он. — Садись. Рассказывай, зачем пажаловал к нам ползком по-пластунски? Что это за такой важный разговор у тебя-ка мне?

Я сел на краешек мягкой, обитой кожей вагонной лавки.

— Товарищ Сталин, — начал я. — Я приехал к вам…

— Пагади, — перебил он меня. — Прежде чем ты начнешь, скажи мне вот что. За какие такие заслуги, маладой человек, в твои-то годы ты удостоился наградного нагана?

С чего такой вопрос, если Сталин сам сказал, что обо мне в газетах писали? Или там не называли причины? Но какая мне сейчас разница? Я вкратце рассказал ему о диверсии на «Дроздовце» и помощи красным. Сталин слушал внимательно.