Молодой военспец с холодными, ничего не выражающими глазами, тот самый, что так сурово допрашивал меня и проверял документы, теперь смотрел на меня совсем по-другому. В его взгляде читалось нескрываемое удивление и даже какая-то доля уважения. Видимо, сам факт того, что товарищ Сталин уделил мне, никому не известному пареньку некоторую часть своего внимания, произвел на него сильное впечатление.

— Товарищ Брежнев, — произнес он уже не казенным, а почти человеческим голосом. — Товарищ Сталин приказал позаботиться о вашем возвращении в Екатеринослав. Сейчас я провожу вас на станцию, найдем подходящий эшелон.

Он коротко переговорил с кем-то по телефону, затем кивнул мне:

— Пойдемте. Есть один воинский эшелон, возвращается с фронта, как раз проходит через Синельниково и делает остановку в Екатеринославе для доставки раненых. Я договорюсь, чтобы вас взяли.

Мы вышли на перрон. Суета и шум здесь не утихали даже глубокой ночью. Помощник Сталина уверенно провел меня мимо часовых, мимо костров, у которых грелись красноармейцы, к одному из длинных, темных составов, стоявших на запасных путях. У теплушки, из которой доносились приглушенные голоса и запах махорки, стоял заспанный, недовольный начальник поезда — пожилой железнодорожник в видавшей виды форме.

— Товарищ начальник поезда, — властно обратился к нему мой сопровождающий. — Вот этого молодого человека, — он указал на меня, — необходимо доставить в Екатеринослав. Это приказ члена Реввоенсовета фронта, товарища Сталина. Обеспечьте ему место в вагоне и все необходимое. Понятно?

Начальник поезда, услышав слово «Реввоенсовет», устало кивнул.

— Так точно, товарищ командир! Будет исполнено в лучшем виде! — пообещал он. — Найдем товарищу самое лучшее место! Пойдем, парень! — махнул он мне рукой, и мы направились к ближайшему эшелону.

Он тут же распахнул дверь теплушки и что-то рявкнул дремавшим внутри красноармейцам. Те зашевелились, освобождая мне место на жестких, дощатых нарах.

Сопровождавший меня командир на прощание крепко пожал мою руку.

— Счастливого пути, товарищ Брежнев. И… удачи вам в ваших начинаниях. Товарищ Сталин очень ценит таких, как вы. Молодых, горячих, а главное — с головой!

Я поблагодарил его и полез в душное, насквозь прокуренное нутро теплушки. Поезд вскоре дернулся, заскрипел, и медленно, набирая ход, пополз на север, навстречу новой, еще неведомой мне, но наверняка удивительной жизни.

Обратный путь в Екатеринослав в теплушке воинского эшелона, возвращавшегося с фронта и проходившего через Синельниково, показался мне на удивление коротким и легким. Я ехал вместе с легкоранеными, отправленными с фронта в тыловые госпиталя. Я сидел на жестких нарах, среди перебинтованных, пахнущих карболкой красноармейцев, и раздумывал о том, как странно все-таки мое новое, молодое тело реагирует на сильные эмоции и стрессы. Вот я: умственно — вполне взрослый, опытный, и даже циничный человек из будущего. Но тринадцатилетнее тело Лёньки Брежнева, судя по всему, все-таки вносит существенные коррективы в мое поведение. Иногда я сам изумляюсь, насколько инфантильными, почти детскими, выглядят со стороны мои действия, слова, порывы… Находясь в своем собственном, 34-летнем теле, разве полез бы я под поезд? Да ни за что на свете! Вообще, в «своем времени» я был гораздо более сдержан, более холоден, более расчетлив. Видимо, не только мой разум управляет этим телом Леньки Брежнева, но и, в какой-то, может быть, даже значительной степени, наоборот — молодое, горячее, еще не остывшее от детских игр тело влияет на мой разум, на мои эмоции. Хорошо это или плохо? Кто знает… Время покажет. А пока — нужно было возвращаться в Каменское, к «пионерам», да и к другим, более ответственным делам. И писать письма. Письма товарищу Сталину.

С тех самых пор началась новая пора моей жизни. Прежде всего, нам действительно выделили два десятка разновозрастных беспризорников, всех до одного стриженных «под ноль» — так в стране боролись с тифом. Одетые в одинаковую казенную одежду, худые, с испуганными или злыми, волчьими глазами, они поначалу дичились и нас: «администрацию», и беспризорников — старожилов. Но потом, видя наше доброжелательное отношение, немного оттаяли, начали знакомиться с прежними обитателями коммуны, переговариваться, смеяться. Первой задачей для них стало устройство двухъярусных нар — хоть занимаемый нами заводской склад и был достаточно просторен, но я думал о зиме. Протопить такое большое помещение будет невозможно, придется выгородить сравнительно компактную часть, и устроить в ней печку. Прошлись по пустующим цехам, нашли доски, неиспользуемые стеллажи, надергали из старых построек гвоздей, стали сколачивать нары и перегородки. Я пока больше наблюдал, присматривался к каждому, пытаясь понять, что это за «контингент» нам достался. Важно было выделить неформальных «лидеров» и понять, на что они годны.

Вот что еще интересно — когда адреналин не бушует в крови, и эмоции не переполняют меня, я способен действовать вполне разумно и думать наперед. Но стоит лишь им «взять верх» — и мои поступки позже самого себя начинают шокировать. Заметку в уме я себе об этом сделал, но как с этим бороться и стоит ли, ведь гормоны влияют на общее развитие тела, не знаю.

Сразу выяснилось, что дело плохо. Среди «екатеринославских» сразу выделялся один парень, самый старший, лет четырнадцати — пятнадцати на вид. Звали его Гришка, по кличке «Крюк» — за большой, крючковатый нос и какую-то мерзкую, хищную ухмылку, не сходившую с его лица. Он был крепким, жилистым, с наглыми, бегающими глазками и повадками матерого уличного вожака. Вокруг него тут же сгрудились еще двое таких же «отчаянных», взявшие на себя роль его верных «шестерок».

Я сразу понял, что с этим Крюком у нас будут проблемы. Он и в екатеринославском детдоме, как потом выяснилось, был «заводилой», держал в страхе всех младших, отбирал у них еду, заставлял на себя работать.

Так оно и вышло. Очень скоро Крюк попытался установить свои порядки. Работать он и его дружки категорически отказывались, целыми днями слонялись без дела, задирали других ребят, воровали еду из общего котла, отнимали у младших последние куски хлеба. На все увещевания Ивана Евграфовича, нашего «старшего товарища», они только нагло ухмылялись и огрызались.