— Похвально, — сухо кивнул Рогов. — Радио — вещь нужная. И в чем проблема?

— У нас большие трудности с элементной базой, — перешел я на деловой тон. — Нет деталей! Лампы, конденсаторы, трансформаторы… То, что можно достать у нэпманов на рынке — либо барахло, либо стоит, как крыло самолета. А то, что нужно для создания надежной, современной военной техники, достать невозможно.

Рогов нахмурился.

— И что ты предлагаешь? Чтобы Реввоенсовет округа снабжал ваш кружок импортными лампами? У нас их для действующих частей не хватает.

— Никак нет, товарищ командир! — твердо сказал я. — Мы просим дать нам то, что армии уже не нужно. На армейских складах связи, я уверен, хранятся тонны трофейного или списанного радиооборудования. Старые немецкие рации «Telefunken», английские, американские… Для армии они уже устарели, а для нас, для нашей лаборатории, — это бесценный клад!

Я видел, как его взгляд становится внимательнее. Мое предложение было практичным.

— Мы могли бы их разбирать, изучать конструкцию, использовать детали для наших опытов, — продолжал я с жаром. — Мы хотим не просто повторять чужое, мы хотим создавать свое, советское, лучшее! Понимаете, товарищ командир, сейчас в мире идет настоящая гонка. Кто создаст более мощную и надежную радиосвязь, тот получит огромное преимущество в будущей войне. И мы, комсомольцы, будущие советские инженеры, не хотим отставать!

Рогов встал из-за стола, прошелся по кабинету.

— Так… Значит, вы хотите получить доступ на склады и ковыряться в старом железе?

— В общем-то — да. Поковыряться, поизучать, и на основе этого создавать новое. Например, компактную полковую радиостанцию. Или сверхчувствительный приемник для радиоразведки. Я надеюсь, институт станет мощной конструкторской базой. Для этого есть все — не хватает лишь первого импульса. Это как машину завести — сначала приходится покрутить стартер, зато потом она сама едет!

Командир остановился у окна, посмотрел на плац, где несколько красноармейцев деревянными лопатами сгребали снег.

— Хм… неофициальное конструкторское бюро… — задумчиво протянул он. — Мыслишь ты, студент, масштабно. Можно сказать — стратегически. Это хорошо. Есть в твоих рассуждениях здравое зерно!

Он вернулся к столу, сел, побарабанил пальцами по зеленому сукну.

— Ладно, — произнес он, наконец. — Я тебя поддержу. Но при одном условии.

— Я вас слушаю!

— Раз в месяц ты будешь лично мне докладывать о результатах работы вашей лаборатории. Обо всех ваших идеях, чертежах, опытах. Все, что может представлять интерес для обороны, должно немедленно ложиться мне на стол. Понятно?

— Так точно, товарищ командир! — по-военному гаркнул я, чем заслужил его удивленный взгляд.

И лишь после понял, что «так точно» — это выражение из царской армии, а в обиход военных вернется лишь позже. Повезло, что товарищ Рогов сам из бывших офицеров.

— Вот и договорились, — кивнул он секунду спустя.

Он взял лист бумаги и на бланке Военно-научного общества своим твердым, размашистым почерком написал несколько строк.

— Вот. Это — «отношение» на имя начальника складов связи УВО, товарища Степанова. Передашь ему от меня. Думаю, он не откажет.

Начсклад Степанов не отказал. И дело пошло.

Вечерами в нашей лаборатории было не протолкнуться. Студенты, забыв про танцы и кино, сидели, склонившись над схемами, паяли, мотали катушки, спорили до хрипоты о том, как лучше организовать обратную связь в регенераторе. Воздух был густым от запаха канифоли и азарта.

А потом, в конце января 1924 года, случилось то, чего все давно ждали и боялись.

Новость пришла, как удар грома среди ясного неба. Умер Ленин.

Утром газеты вышли с траурными рамками. Из репродукторов на улицах, установленных в самых людных местах, неслись траурные марши, прерываемые голосом диктора, зачитывавшего правительственное сообщение. Город замер, погрузился в какое-то оцепенение. Люди ходили с растерянными, встревоженными лицами, говорили шепотом. Казалось, оборвалась какая-то главная, несущая нить, на которой держался весь этот новый, еще такой хрупкий мир.

На следующий день по всему городу, на всех заводах и во всех учреждениях, прошли траурные митинги. В нашем институте митинг состоялся в самой большой, колонной, аудитории. Она была набита до отказа. Студенты, преподаватели, рабочие с ХПЗ — все пришли проститься с вождем.

На сцене, за столом, покрытым красным кумачом, сидели члены парткома, ректор, наш комсомольский актив. В центре стола — большой портрет Ленина, обрамленный черной лентой.

Выступил ректор, секретарь парткома. Выступали старые большевики, вспоминавшие о встречах с Ильичем. Говорили долго, с надрывом. Потом слово дали мне, как одному из самых активных комсомольцев.

Я вышел на трибуну. В зале стояла мертвая тишина. Я смотрел на сотни обращенных ко мне лиц, на которых читались растерянность, скорбь и тревога за будущее, и понимал, что сейчас от меня ждут не просто красивых слов. От меня ждут уверенности.

— Товарищи, — начал я, и мой голос, усиленный акустикой зала, прозвучал неожиданно твердо и гулко. — Умер Ленин. Ушел из жизни величайший гений человечества, наш вождь, наш учитель. Это — невосполнимая утрата для всех нас, для всей нашей страны, для всего мирового пролетариата. Но Ленин не умер! Ленин жив в наших сердцах, в наших делах! Он жив в дымящихся трубах наших заводов, в гудках паровозов, в огнях строящихся электростанций! И лучшей памятью об Ильиче будет не скорбь и слезы, а наш, товарищи, ударный труд, учеба, укрепление единства партии и комсомола! Мы, молодое поколение, должны подхватить знамя, выпавшее из его могучих рук, и с честью пронести его дальше, к полной и окончательной победе коммунизма!