– Вам плохо? – спросила девушка, сидевшая за соседним столиком. Для Евы это послужило сигналом к действию. Она резко встала, будто случайно опрокинув на пол тарелку с кашей, а потом колени у нее якобы подкосились, и она рухнула прямо на ошметки овсянки и черепки разбитой тарелки.

Когда она открыла глаза, двое сотрудников уже усадили ее на стул и счищали кашу с ее формы. Перед ней поставили стакан воды. Она чуть приподняла голову и, маленькими глоточками потягивая воду, оглядела столовую. По-видимому, затея удалась. Робинсон обратил внимание на происшествие и теперь хмурился.

– Пожалуй, отпрошусь-ка я сегодня со службы.

В тот же день, когда она лежала у себя в комнате, ожидая реакции на свое великолепное представление и поданный военному врачу центра рапорт, к которому она присовокупила справку, предоставленную ей сотрудником Джолиффа, в дверь постучала одна из ее коллег:

– Полковник желает вас видеть прямо сейчас. Сами дойдете?

Ева сбросила ноги с кровати, встала, пригладила на себе юбку и взяла пиджак:

– Я готова держать ответ.

Робинсон даже не взглянул на нее, когда она вошла в его кабинет. Он продолжал изучать лежавшие перед ним документы, в одном месте что-то зачеркивая, в другом добавляя слово. Она стояла перед ним с невыразительным лицом, держа руки по швам.

– Садитесь, а то упадете, – наконец негромко произнес он.

Ева опустилась на жесткий стул по другую сторону его стола и, сидя прямо, ждала, когда он соизволит вспомнить про нее. Через какое-то время Робинсон поднял голову, откинулся в кресле и пристально посмотрел ей в глаза. Домиком сложив перед собой ладони, кончиками пальцев он постукивал по своим губам.

– Кушек, – заговорил Робинсон, – вы меня разочаровали. Никогда бы не подумал, что вы позволите себя обрюхатить. Впрочем, чему я удивляюсь? Сам ведь недавно видел, как вы выходили из того отеля.

Он помолчал, все так же сидя в молитвенной позе:

– Чертовски досадно. Вы – хороший переводчик. Вы же, наверное, понимаете, что теперь вам придется уйти?

– Да, сэр. – Ева понурилась, изображая раскаяние.

– Нам не хватает переводчиков, а то бы я никогда не согласился брать на службу женщин. Вы уезжаете немедленно, это ясно?

– Да, сэр, – Ева прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Ей было все равно, что о ней думают он и другие. Она добилась своей цели и скоро будет свободна.

– Через час водитель отвезет вас на вокзал. И забудьте обо всем, что вы здесь видели. Держите рот на замке, ясно?

Он отпустил ее, не спросив ни про планы на будущее, ни про самочувствие. Ему было плевать, больна она или беременна. Для него она не представляла большой важности; ее отъезд был просто досадным неудобством. Выйдя в коридор, Ева пробормотала себе под нос:

– Я никогда не забуду того, что здесь творится, и никогда не прощу. Унижай меня, позорь, сколько душе угодно. Я вырвалась от тебя и уж постараюсь сделать так, что в один прекрасный день ты получишь по заслугам.

Стремясь поскорее уехать из центра, Ева быстро уложила вещи в чемодан. Брайан Джолифф, когда она связывалась с ним по телефону, дал ей указания, и вскоре она покинет один ад и попадет в другой, где будет помогать тем, кому удалось вернуться из преисподней, и, может быть, даже кого-то из них спасет.

Германия

15 ноября 1945 г.

Дорогой!

Мне кажется, будь ты жив, ты сказал бы, что я была глупа и наивна, полагая, будто выдержу на той работе. Какая же я дура! Как можно было не сообразить, во что я ввязываюсь? Меня уже должно было насторожить само название подразделения – Общевойсковой центр допросов.

Я знаю, как важно установить главных виновников всех зверств, о которых стало известно. Знаю, что допросы позволяют получить необходимую информацию о военных и научных разработках. Но мне претит бесчеловечное отношение одних людей к другим. Я полагала, что наша страна на стороне добра, но теперь понимаю, что все люди способны быть одинаково безжалостными и жестокими.

Изо дня в день я вела протоколы и переводила, присутствуя на допросах несчастных узников, которых жестоко истязали, морили голодом и холодом, и в какой-то момент поняла, что больше не в состоянии это выносить. Ты знаешь, я очень хочу быть полезной и вносить свой вклад в общее дело, но не таким способом. Я пыталась высказывать свое мнение, но мне категорично было заявлено, что они добывают сведения государственной важности и их методы допустимы. Мне даже пригрозили военным трибуналом, если я не буду молчать.