– Не представляю, как это возможно. Я – вдова, сама должна на жизнь зарабатывать. И вообще, он мне не нужен, – последние слова она произнесла с горячностью в голосе.

– Не хочешь сказать, кто его отец?

Ева высвободилась из объятий Бригитты и повернулась на кровати лицом к стене.

– Да так, случайный знакомый. Я с ним больше не увижусь.

– Поступай как знаешь, – спокойно сказала Бригитта. – Только прошу тебя, не подвергай риску ни себя, ни ребенка. Для этого уже слишком поздно. А я помогу, когда настанет час.

Ева повернулась на спину, глядя на подругу:

– С родами?

– С родами, конечно, само собой. А еще помогу определить ребенка в хорошую семью, если ты не намерена сама его растить. Сейчас много людей, которые потеряли детей во время войны или не могут иметь своих собственных. Пристроить здорового младенца в хорошие руки не составит труда.

– Они ведь ничего не будут знать обо мне, да?

– Им о тебе знать совсем не обязательно, – улыбнулась Бригитта, – если ты против этого. Здесь есть честные порядочные семейные пары, которые скоро отправятся по своим новым домам. Любая из них будет только рада пополнению в своем семействе. Ты подаришь им надежду. Им будет ради чего стараться строить прекрасное будущее.

– Надежду? Ты так думаешь? – Ева помолчала, кусая губу. Потом: – Но я бы хотела, чтобы ребенок остался здесь. Не в лагере, конечно. Но в одном из близлежащих селений. Я не хочу, чтобы его увезли в Польшу, Канаду или Америку, куда-то далеко от его корней.

– Решать тебе, милая. А я, когда буду выходить из лагеря, ненавязчиво поспрашиваю у местных. Когда совсем располнеешь, отправлю тебя в отпуск по болезни и найду тебе уединенный уголок, где ты сможешь родить. Мы все сделаем без лишнего шума. Так годится?

Ева расплакалась, но то были слезы благодарности, а не горя. Она сильно перенервничала из-за своей беременности, а Бригитте признаться не могла, как она оказалась в интересном положении. Свой секрет она свято хранила. Снег давно растаял, но о Петере вестей по-прежнему не было. На ферму Дегенов Ева больше не наведывалась, но подготовила легенду на случай, если ее станут расспрашивать про ту злосчастную лыжную прогулку. Она просто скажет: «Он куда-то укатил, бросив меня на склоне» или «По-моему, я его разочаровала». И изобразит неведение относительно его местонахождения. В стране постепенно восстанавливался порядок, но обстановка оставалась далекой от скучной обыденности, и исчезновение человека, тем более молодого парня, который, возможно, был вовлечен в противозаконную деятельность, не вызывало подозрений.

– Большое тебе спасибо за понимание, – Ева схватила и стиснула руку Бригитты с идеально чистыми ногтями. – А то у меня ум за разум заходил, я никак не могла решить, что мне делать.

– Не волнуйся, alskling [42] , мы с Салли о тебе позаботимся. Пока, насколько я могу судить, ты вполне здорова, состояние у тебя удовлетворительное, значит, и ребенок развивается нормально. Завтра померим давление. А сейчас дай пощупаю живот, – Бригитта склонилась над кроватью. Ева задрала на себе верх пижамы и спустила штаны под округлившийся живот. – Вроде бы нормально.

Бригитта выпрямилась, сверху вниз глядя на Еву:

– Я должна спросить: у тебя были инфекционные заболевания или, может быть, выкидыши?

– Нет, ничего такого, слава тебе Господи.

– Это радует. Но, если почувствуешь какие-то перемены, любые, дай мне знать, хорошо?

– Непременно. Еще раз спасибо, – рукавом пижамы Ева отерла глаза и снова легла на подушку, устремив взгляд в потолок.

У нее родится ребенок, настоящий, а не призрачный, которого она выдумала, чтобы уехать из Бад-Нендорфа. Они с Хью, когда поженились, планировали завести детей. Он хотел троих, а она считала, что и двоих будет много. Но потом началась война, и они решили подождать с детьми до ее окончания. А потом Хью убили. И с мечтой о детях ей пришлось распрощаться. Глаза Евы снова заволокло слезами, но она сдержала рыдания. Если она не может иметь детей от Хью, значит, у нее вообще их не будет. Ребенок останется там, где он был зачат – в ненависти, а не в любви, – но она позаботится о том, чтобы он попал к людям, которые будут его любить, и жил в достатке.

15 мая 1947 г.

Дорогой, ненаглядный мой Хью!

До сих пор я не находила ни одной причины, которая заставила бы меня примириться с твоей смертью, но сейчас в кои-то веки я рада, что тебя нет в живых. Будь мы по-прежнему вместе, подобного несчастья, я знаю, не случилось бы, а если бы случилось, я сгорала бы от стыда и мучилась угрызениями совести. Ну а так я благодарна, что тебе не пришлось переживать унижение от позора моего падения. Но, думаю, ты одобришь те шаги, что я предприняла, дабы уберечь твою и свою семью от скандала и бесчестья. После родов, когда я в конечном итоге вернусь в Англию, ребенок останется здесь, в Германии, на попечении одной местной семьи. Он научится думать, жить и разговаривать, как истый немец, но, надеюсь, он окажется порядочнее, добрее, чем были многие из них в последние годы.

Думаю, так будет лучше. В конце концов я всегда хотела иметь детей только от тебя – ни от кого больше. Наши дети дарили бы нам радость, и мы безмерно гордились бы их успехами, даже самыми маленькими. Если б мы не решили повременить с детьми, а последовали примеру многих наших друзей и я родила бы вскоре после свадьбы, тогда со мной навечно осталась бы частичка тебя.

Пожалуйста, дорогой, прости мне мою беспечность, мою глупую доверчивость. Я постараюсь сделать все для того, чтобы ты мог мной гордиться. Клянусь.