Мы двинулись вниз по Волге. Картина вокруг была далека от идиллических пейзажей с картин Левитана. Волга здесь была суровой труженицей: индустриально-пролетарская, пахнущая мазутом, вечно спешащая по своим деловым надобностям. Навстречу густо шли баржи, натужно пыхтящие сухогрузы, вальяжные нефтеналивные танкеры. Проносились и белые красавцы — трехпалубные пассажирские теплоходы, идущие вверх по реке, в Россию, к Москве и Рыбинску, унося курортников от астраханской жары.

По берегам — сплошной индустриальный пейзаж: какие-то портовые краны, ржавые конструкции, заводские трубы, извергающие черный дым. Гул, грохот, лязг металла — симфония трудового Поволжья. А жара стояла такая, что казалось, воздух можно резать ножом. Вода в Волге была мутной, серо-коричневой, и вид у нее был не то что кипящего, а скорее, медленно закипающего супа с нефтяными разводами. Бодрыми выглядели только чайки-«мартышки» — носились над водой, ныряли, выхватывая что-то из мутной воды. Мы с Колькой, от нечего делать, бросали им крошки булки, захваченной из квартиры Тучкова. Они ловили на лету с ловкостью цирковых акробатов.

Постепенно это занятие нам наскучило. Да и жара на палубе допекала.

— Пойдем вниз, в каюту, пересидим эту пролетарскую Волгу, — предложил я Кольке.

— А когда она кончится? — спросил он с надеждой.

— Тучков говорит, у острова Бирючья Коса, — ответил я. — Около часа ходу при нашей черепашьей скорости.

Мы спустились по крутым металлическим ступенькам в каюту. Небольшая, две койки, застеленные грубыми солдатскими одеялами поверх тощих матрасов. На удивление, койки оказались мягкими — видимо, пружины давно просели. Колька тут же растянулся на одной, я приземлился на другую. Духота стояла неимоверная. Круглый иллюминатор был плотно задраен. Я попытался его открыть, начал давить на какие-то непонятные запоры, крючки, вертушки… В результате — щелчок, скрежет, и острая боль в пальце. Разбил в кровь! Вот так начало морского путешествия! Я выругался так, что Колька подскочил на своей койке.

Пришлось подниматься наверх, искать аптечку. Нашел Тучкова, который мирно беседовал с капитаном на мостике. Показал ему свой боевой шрам.

— Эх, карась! — усмехнулся Тучков. — Пойдем, покажу, как иллюминаторы открывать. Это тебе не форточка в общаге!

Он спустился со мной, открыл аптечку, которая, оказывается, висела прямо у меня перед носом, но я ее в упор не видел. Продезинфицировал мою царапину йодом, а потом легким, неуловимым движением повернул какой-то рычажок на иллюминаторе, и тот со скрипом отворился. В каюту ворвался слабый, но все же освежающий ветерок, пахнущий рекой и рыбой.

Не успел я насладиться прохладой, как раздался резко-мерзкий звук. Капитан Хлопушин свистал всех наверх.

— Бирючья Коса! — объявил Тучков. — Обед! Подкрепиться желаете?

Желать-то мы желали! Выбрались на палубу. Волга здесь действительно изменилась. Берега стали ниже, зеленее, исчезли заводы и краны. Вода посветлела. Движение судов поубавилось. Дышалось легче. Под парусиновым тентом на корме стоял привинченный к палубе стол. Обслуживал нас сам капитан! Покинул свой мостик ради такого дела.

Сначала он принес огромную металлическую миску астраханского салата: крупные куски помидоров, щедро посыпанные кольцами белого салатного лука (сладкого, не злого) и залитые пахучим подсолнечным маслом. Потом появился пластиковый поднос в легкомысленных цветочках, какие обычно бывают в столовых самообслуживания. Прямо на поднос, без всяких тарелок, были густо уложены огромные куски вареного осетра — белое, нежное, сочное мясо. Мы набросились на еду с голодным энтузиазмом. Хлеб почти не ели. Тучков был прав — местная «чернушка» была невкусной, горло драла. А белого, нормального, тут, видимо, не пекли. Запивали холодной водочкой, которую капитан достал из своих запасов — но пили в меру, помня о деле. Отрыжка была знатная — рыбой и помидорами. Вкуснотища!

После осетра капитан притащил гигантский астраханский арбуз, полосатый, как тельняшка. Острым рыбацким ножом он с хрустом разрезал его на огромные алые ломти. Сахарный, сочный, холодный — идеальное завершение обеда.

Капитан с Тучковым ели гораздо меньше нас, как-то вяло, без аппетита. Ну да, для них это была повседневная еда. Завтрак, обед и ужин. Иногда, как пояснил Тучков, вместо осетра бывает севрюга или белуга, в крайнем случае скумбрия, вместо арбуза — дыня «Торпеда». И никакого мяса, никакой колбасы, никакого сала. Рыба, рыба и еще раз рыба. Рай для диетолога, тоска для нормального мужика.

— Ну что, орлы, подкрепились? — спросил капитан Хлопушин, вытирая руки о штаны. — Теперь курс на Каспий! Держитесь крепче, скоро качать начнет! Море — оно шутить не любит!

Капитан Хлопушин явно поспешил с прогнозом насчет качки. «Полюс», словно старый, умудренный опытом пес, неспешно шлепал по все еще речной, хотя уже и широкой, глади. Волга расплескалась здесь во всю ширь, готовясь к финальному аккорду — встрече с морем. Берега стали совсем низкими, почти невидимыми в наступающих сумерках.

Темнело быстро, по-южному. Небо на западе еще догорало остатками заката, а на востоке уже высыпали крупные, яркие звезды, каких не увидишь в засвеченной Москве. Стало прохладнее, потянул влажный ветерок с едва уловимым запахом соли — предвестник моря.

На берегу слева, как пояснил вышедший покурить Тучков, показались редкие огоньки села Житное.

— Рыбацкое село, — буркнул он. — Народ тут живет по солнцу. С петухами встают, с ними же и спать ложатся. Сейчас уже все по избам сидят, сети латают да байки травят.