Колька, как обычно, молчал, буравя взглядом ковер на стене.

Официант кивнул и выскользнул за дверь.

Мы остались втроем. Тишина нарушалась только мягким гудением финского холодильника, стоявшего в углу. Напряжение нарастало. Сейчас должен был появиться главный. Карабас-барабас. Тот, кто дергает за ниточки в этом кукольном театре.

И он вошел. Дверь открылась без стука, и на пороге возник… не грозный бабай в халате и тюбетейке, как я подсознательно ожидал, а вполне себе европейского вида мужчина. Невысокий, плотный, с загорелым лицом, и абсолютно лысой, блестящей как бильярдный шар, головой. На вид лет пятьдесят, может, чуть больше. Одет он был неожиданно просто: белая рубашка с коротким рукавом, расстегнутая на две верхние пуговицы, и темные брюки. Но во взгляде его светлых, почти прозрачных глаз была такая стальная жесткость, что сразу становилось понятно — этот человек не привык шутить. В руке он держал пачку сигарет «Мальборо» — еще один признак принадлежности к касте избранных, имеющих доступ к импорту.

— Добрый день, господа москвичи! — он окинул нас быстрым, цепким взглядом, задержавшись на мне чуть дольше. Голос у него был тихий, спокойный, но с металлическими нотками. — Рад приветствовать на нашей гостеприимной земле. Разрешите представиться: Равиль Оруджев.

Он слегка кивнул, не делая попытки пожать руки. Это был один из братьев, о которых говорил Стасик. Но почему он представился один? Где второй?

— Михаил, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Николай.

Колька молча кивнул, продолжая изучать ковер, но я видел, как напряглись его плечи.

Равиль Оруджев прошел к письменному столу, опустился в массивное кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Алла тут же поднялась и встала рядом, почтительно, как секретарь при директоре. Моя теория о «подруге босса» рассыпалась — здесь явно были другие отношения. Может, дочь? Или просто доверенное лицо?

— Стасик в общих чертах обрисовал ситуацию, — начал Равиль, неторопливо закуривая «Мальборо». — Вас интересует наш главный местный продукт. В количестве. Верно?

— Верно, — подтвердил я. — Нас интересует икра. Белужья. Высшего сорта. В экспортной упаковке. Четыреста пятьдесят банок по сто тринадцать грамм.

Я произнес это четко, глядя ему прямо в глаза. Надо было сразу показать, что мы люди серьезные и знаем, чего хотим.

Равиль выпустил струйку дыма и посмотрел на Аллу.

— Все готово? — спросил он тихо.

— Да, Равиль Ибрагимович, — ответила она. — Товар на месте, упакован. Ждет отправки.

Равиль кивнул и снова перевел взгляд на меня.

— Цена вас устроит. Стасик передал наши условия. Четыре пятьсот за партию. Деньги вперед.

— Деньги здесь, — я похлопал себя по внутреннему карману пиджака, где лежала пухлая пачка сотенных купюр. — Но у нас тоже есть условия.

Равиль чуть приподнял бровь. Похоже, он не привык, что ему ставят условия.

— Любопытно. И какие же?

— Нам нужна помощь с транспортировкой. До Махачкалы. Морем.

Лицо Равиля осталось непроницаемым, но в глазах мелькнул холодный блеск.

— Транспортировка — это отдельный разговор. И отдельные деньги.

— Мы готовы заплатить, — сказал я. — Но нам нужны гарантии безопасности. Товар специфический, сумма немаленькая. Мы не хотим неприятностей ни с вашими конкурентами, ни с властями.

— Дело не в этом. Перевозкой я не занимаюсь. — спокойно ответил Равиль. — Договаривайтесь на месте.

— Хорошо, — сказал я. — скажите хотя бы примерную цифру.

— Ну, не знаю… рублей пятьсот, — он глянул на меня вопросительно.

Я пожал плечами и сделал неопределенную физиономию.

— Тогда порядок такой, — Равиль затушил сигарету в тяжелой мраморной пепельнице. — Сейчас передаете деньги, Алла их проверит. Потом пообедаете… и отдыхайте. Вечером, как стемнеет, вас отвезут на причал. Товар на острове. Там загрузитесь — и Аллах в помощь.

— Прошу к столу, господа москвичи, — Равиль жестом пригласил нас за обеденный стол. — Подкрепитесь перед дорогой. Каспий ошибок не прощает. А голодный человек — всегда ошибка.

Он поднялся, давая понять, что основная часть переговоров закончена. Остались детали, которые, видимо, должна была уладить Алла. Мы с Колькой переглянулись.

— Хьюстон, у нас проблемы, — шепнул я ему.

— Чего?

— Я говорю, у нас нет пятисот свободных денег. Максимум, триста.

— Не ссы, что-нибудь придумаем, — отмахнулся Колян.

Я рад бы не ссать. При том, что пока, все шло подозрительно гладко. Но игра началась, и ставки сделаны. Оставалось только надеяться, что этот лысый каспийский пират держит свое слово.

Когда тяжелая дверь за Равилем Оруджевым закрылась, в кабинете повисла тишина, густая, как верблюжье молоко. Слышно было только, как на улице тарахтит мотор уехавшей «Волги» да как Колька сопит, изучая очередной узор на ковре.

Алла, между тем, вернулась к своему занятию. С серьезностью кассира в Госбанке она пересчитывала нашу пачку денег. Медленно, купюра за купюрой. Пальцы ее — тонкие, смуглые, с аккуратным маникюром — порхали над сторублевками, словно бабочки над ядовитым цветком. Она ощупывала каждую бумажку, подносила к свету, терла между пальцами. Зрелище было завораживающее и немного комичное.