Фарцевать Пауль начал не от хорошей жизни, а от хороших соблазнов. Его стипендия в МГУ, хоть и считалась приличной по советским меркам (сто рублей, как зарплата у инженера!), улетучивалась с космической скоростью. А вокруг — такая жизнь! На его курсе было много «золотой молодежи» — дети министров, генералов, членов ЦК и прочих ответственных работников. Эти ребята кутили так, будто завтра конец света или как минимум наступит коммунизм. Рестораны «Арагви» и «Прага», валютные бары в «Интуристе», закрытые показы западных фильмов, поездки на такси за город на шашлыки… Чтобы соответствовать этому блестящему обществу, нужны были деньги. И немалые.

Тут-то и пригодилась тетка Марта из Западного Берлина. Зажиточная, благодаря своему ресторатору, и по-прежнему души не чаявшая в племяннике, она стала для Пауля чем-то вроде личного Внешпосылторга. Каждое лето, приезжая на каникулы в Берлин, Пауль затаривался у тетки фирменными шмотками — джинсами, нейлоновыми рубашками, футболками с принтами, мохеровыми свитерами, итальянскими туфлями. Все это добро он потом с успехом реализовывал в Москве среди своих блатных однокурсников и их подружек, обеспечивая себе безбедное существование на целый год. А потом пошли индивидуальные заказы по особым ценам — кому часы «Омега», кому зажигалку «Ронсон», кому французские духи. Тетка Марта исправно отправляла племяннику посылочки с дефицитом, а Пауль так же исправно превращал дефицит в хрустящие советские рубли. Высший шик состоятельных советских модников заказывать товар прямо по свежим каталогам Quelle или Otto. Разумеется, можно было просто переводить марки и отовариваться в «Березке», но ассортимент там был скудным, а цены куда дороже европейских.

Аппетит, как известно, приходит во время еды. А у Пауля он был отменный. Денег много не бывает, особенно когда ты молод, хорош собой и живешь в столице мировой сверхдержавы. И вот, в какой-то момент, когда торговля джинсами и парфюмом уже не приносила прежнего морального (и материального) удовлетворения, возникла идея с черной икрой. Кто-то из его московских «партнеров» по фарцовке обмолвился, что на Западе за этот деликатес платят бешеные деньги. Пауль немедленно провентилировал вопрос с теткой Мартой. Та, посовещавшись со своим ресторатором, дала добро: их сеть ресторанов готова была потреблять «русский кавиар» практически в неограниченных количествах.

Так все и завертелось. Пауль, с его немецкой педантичностью и русским размахом (приобретенным в МГУ), быстро наладил канал. Через московских барыг нашел выходы на каспийских браконьеров, договорился о поставках. Сначала вывозили икру понемногу, через проводников и пилотов на международных рейсах. Потом, когда дело пошло, подключили водителей «Совтрансавто» — международные автоперевозки. Дальнобойщики, идущие в Европу, за определенную мзду брали «неучтенный груз». Рискованно, конечно, но прибыльно до неприличия. Пауль зажил совсем кучеряво: рестораны, дорогие подарки Татьяне, поездки на юг…

Кто-то спросит: а куда смотрело всевидящее КГБ? А они, как ни странно, смотрели сквозь пальцы. Видимо, рассудив, что опасности для советского государства гражданин ГДР Пауль Херман не представляет, а раз так, то пусть с ним и разбираются его родные спецслужбы — Штази. Мол, им там, в Берлине, виднее. А что там было виднее товарищам из Штази — история умалчивает. А может, у Пауля были там такие связи, о которых и подумать страшно. Во всяком случае, его маленький, но гордый икорный бизнес процветал. И именно он, Пауль Херман, стал тем самым «дойчем», к которому и вывел нас Стасик Князев. Круг замкнулся. И теперь в этот круг предстояло вписаться мне, Марку Северину, продюсеру из будущего, с моими баулами черной икры и мечтой о настоящей музыке.

Ресторан «Арагви» на улице Горького — цитадель грузинского гостеприимства и московского блата. Вечер, гул голосов, звон бокалов, аромат шашлыка и кинзы. За столиком в углу, под массивной люстрой, напоминающей гроздья винограда из чистого хрусталя, сидели мы трое: я, непойми кто в теле Михаила Кима, Стас Князев, футболист с душой коммерсанта, и он — Пауль Херман, наш немецкий связной, тот самый «дойч», который должен был превратить каспийскую икру в музыкальные инструменты.

Пауль, несмотря на гэдээровское гражданство, выглядел стопроцентным западным немцем — строгий, идеально сидящий костюм (явно не из универмага «Лейпциг»), безупречная белая рубашка, тонкий галстук. Только глаза выдавали в нем человека, пожившего в Стране Советов — внимательные, чуть настороженные, с легкой усталостью, порожденной беспрерывным спасением страждущих совграждан от вечного дефицита.

— Первый раз вижу музыканта барыжащего черной икрой, — сказал Пауль, отпивая из бокала «Цинандали». Говорил он по-русски почти без акцента, лишь иногда проскальзывали твердые немецкие согласные.

— А я не музыкант, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Я — продюсер. Нужны деньги и мне все ровно, что продавать — хоть икру, хоть черта лысого.

— Oh, ein Produzent! Wie beeindruckend!* — в голосе немца прозвучала нескрываемая ирония, а уголки губ дрогнули в едва заметной усмешке. — И кого же вы имеете честь продюсировать, герр продюсер?

(*О, продюсер! Как впечатляюще! (нем.))

Я не повелся на его издевку. Старый Марк Северин внутри меня привык к такому обращению от всяких снобов и «знатоков».