Но за 2,7 оплачиваемых часа исследований Лина нашла лишь несколько мимолетных упоминаний о Джозефине Белл.

И одну фотографию.

Лина перестала кликать мышью и прищурилась. Зернистый экран светился серебром. Изображение было черно-белым, тусклым, как будто запыленное или прикрытое пленкой. Надпись гласила: «Лу Энн Белл со своей служанкой Джозефиной, Белл-Крик, 1852». Темноволосая белая женщина сидела в кресле-качалке на крыльце дома. На ней было светлое платье с пышными юбками, волосы разделены на прямой пробор и собраны в сложную прическу с завитками, закрывающими уши. Лу Энн Белл открыто улыбалась, крепко сжатые руки лежали на коленях. Рядом с ней стояла чернокожая девушка, волосы высоко зачесаны, полностью открывая лицо, коричневая кожа чистая, лицо широкое, с высокими скулами и полными губами. Даже на такой несовершенной фотографии было видно, что она красива. Глаза казались светлыми – как будто голубыми или зелеными – и подвижными. Плечи Джозефины были прямыми и квадратными, как будто застыли в ожидании. Джозефина не улыбалась, с непроницаемым лицом она пристально смотрела в камеру. Камера была расположена так, чтобы в кадр вошел весь фасад дома, казалось, фотограф хочет запечатлеть именно дом, а не женщин. Женщины просто оказались на крыльце и остались там, без восторга, а возможно, из чувства долга, из желания не мешать. «Хорошо, мы останемся на месте. Хорошо, мы посмотрим в камеру».

Лу Энн Белл умерла в 1852 году, в том самом году, когда была сделана фотография. Согласно галерее Калхоун, после этой даты о Джозефине больше не было никаких сведений.

Знала ли тогда Джозефина, стоя на крыльце рядом с Лу Энн, что ее мир вот-вот изменится? Джозефина держала голову спокойно и прямо, в ее позе была осторожность, может быть, об этом ее попросил фотограф, а может быть, у нее были свои причины идти по жизни с осторожностью. Руки Джозефины были сжаты, пальцы тесно переплетены, как будто одна рука только что вытащила другую из бурного моря. Глаза чуть размыты, словно в движении. Возможно, она смотрела дальше фотографа. Возможно, она обдумывала дальнейший путь.

Яркое горячее солнце светило в окна спальни. Миссис Лу спала, порез на ее лице все еще был свежим и красным.

Ужин, подумала Джозефина. Мистер скоро придет ужинать, а еще ничего не приготовлено. Сегодня такой же день, как и все остальные. Джозефина поднялась с кровати и направилась к двери, но взгляд ее задержался, и она остановилась. За полуоткрытой дверью гардероба, полускрытые в тени, стояли парадные ботинки Миссис, те, что она надевала в город, в гости, в церковь.

Джозефине понадобится обувь. Тогда, в первый раз, она не обулась, и это было ошибкой, о которой она помнила много недель по возвращении, хромая на стертых ступнях.

Джозефина вернулась в комнату, подошла к шкафу и быстрым движением схватила ботинки. Они были короткие, из коричневой кожи, с оловянными пуговицами сбоку, на низком каблуке, удобном для ходьбы, подметки изношены, но целы. У Миссис были домашние туфли, а скоро она наденет зимние ботинки, подбитые серой фланелью. Этих она не хватится, во всяком случае, сегодня. До конца дня Джозефина, по совету доктора, не выпустит Миссис из дома. Отдых, что-нибудь легкомысленное, может быть, они вместе почитают вслух, или Миссис посидит с вышивкой на коленях. Пропажи ботинок она не заметит. Джозефина быстро взглянула на Миссис, та вздохнула, повернулась к ней спиной и замерла.

Ботинки были слишком громоздкими, чтобы поместиться под передником или под юбками, поэтому Джозефина просто выпрямила руку, в которой их держала, низко опустила ее и, не сводя глаз со спящей Миссис, вышла из комнаты. Сейчас она поднимется по скрипучей лестнице к себе на чердак. Пойдет медленно, избегая самых расшатанных ступенек, где подгнившее дерево скрипело особенно громко и жалобно, чтобы шум не разбудил Миссис. И спрячет ботинки под тюфяком.

Джозефина была уже у двери чердака, когда услышала снаружи стук копыт и шум колес. Они никого не ждали. В Белл-Крике гости были редкостью, а разносчик сезонных товаров уже побывал здесь: его тележка была загружена зимними вещами, упряжью, шерстью, сальными свечами, припарками, специями и сладостями. Может быть, это доктор вернулся? Или какой-нибудь раб Стэнморов пришел одолжить ведро или косу?

Выглянув в окно коридора, Джозефина увидела у сарая незнакомую коляску и спускающуюся с подножки женскую фигуру: темное платье и белые нижние юбки, низко опустившиеся, когда она нагнулась, чтобы ступить на землю. На гостье были перчатки для верховой езды, которые она сняла, быстро и сильно дергая за каждый палец и оглядываясь вокруг: сарай, ворота, ряд плодоносящих яблонь. Женщина была маленького роста, кругленькая и такая толстая, что платье, казалось, вот-вот треснет на ней. Джозефина не сразу узнала гостью и прищурилась, чтобы разглядеть ее лицо, но оно оставалось в тени капора.

Женщина уверенно пошла по дорожке к входной двери, Джозефина услышала стук и громкий, пронзительный голос: «Эгей, это Мелли Клейтон, я приехала в гости».

Джозефина посмотрела на башмаки в руке. Теперь подниматься в комнату нельзя, ведь Миссис может проснуться от криков гостьи или от шума, который наделает сама Джозефина, если сейчас бегом побежит по крутым чердачным ступенькам. Джозефина сунула ботинки за дверь студии, так, чтобы они оставались наполовину скрытыми в тени. Потом она придет и заберет их.

Джозефина поспешила вниз и открыла входную дверь.

– Добрый день, – сказала Мелли Клейтон, глядя поверх головы Джозефины. – Я приехала к миссис Белл. Утром я встретила на дороге доктора, и он сказал, что она очень больна. Она принимает?

Не дожидаясь ответа, Мелли Клейтон вошла в дом. Она сняла мокрый капор и передала его Джозефине. Теперь Джозефина могла хорошо разглядеть ее: румяные щеки, светлые волосы потемнели от пота, немолодая, но еще не старая. Ее круглые бледные глаза были посажены слишком близко друг к другу и смотрели хитрым, как у хорька или ласки, взглядом, а подбородок ленивыми складками переходил в рыхлую шею. Нет, подумала Джозефина, эта Мелли Клейтон раньше никогда не приходила в Белл-Крик. Близко посаженные глаза гостьи рассматривали все, что можно увидеть в прихожей: у подножия лестницы – портрет брата Мистера, Генри Белла, написанный темными масляными красками, маленький канделябр, растерявший половину хрустальных подвесок, но все же сиявший, как ночное небо, подставка для зонта, а рядом – маленький столик с одним ящиком.