— Илай, — шепнула ему любимая. — Встреться с ним. Он хотел поприветствовать тебя, едва узнал, что ты вернулся. Но я с такой прытью припустила домой бегом, что твой сын остался не у дел. Прости. Это было своекорыстно с моей стороны.

Эолис с досадой прикрыл глаза. Впервые на своей памяти он так увлёкся, что позабыл про собственного сына.

— Какое, однако, попустительство, — улыбнувшись, эльф взял Гвилисс за руку и поцеловал костяшки пальцев. — Конечно, я должен сперва увидеть его, но постой… — едва слова любимой окончательно достигли его понимания, дроу нахмурился. — Когда ты успела завести знакомство с Илаем? Безусловно, ты могла видеть его, но твои занятия никак с ним не связаны.

Лицо Гвилисс стало серьёзным. Улыбка исчезла вместе с тенью кокетства.

— Он попросил научить его ливенорской хореографии. Вместе с друзьями он готовит какой-то танец. Я не спрашивала зачем, потому что знаю, что всё происходящее здесь — не моё дело. И всё же, не смогла ему отказать.

Эолис ощутил укол ревности, абсурдной и неуместной в его возрасте и положении. Ревность к сыну, который просил его женщину о танце. Глупо. А ещё — противоречиво.

— Зачем? — прозвучало с ноткой злости.

Эльфийка не знала о планах мятежников и сделала то, чего Эолис в глубине души не хотел больше всего на свете — приблизила к успеху его сына.

— Я почувствовала себя обязанной, — её слова звучали как оправдание. — Меня учат магии, со мной говорили как с равной. Это странно, ведь я — женщина, а их вы не очень жалуете…

Эолис прервал её речь, приложив палец к губам.

— Запомни, мы не питаем ненависти. Это неправда. Всем, кто так или иначе попадает в лагерь, мы объясняем это. Сила женщин проистекает из их способности дарить жизнь. Отрицать это могут только глупцы и невежды. Что касается ваших ливенорских фуэте… — дроу потёр глаза. — Запретить не могу, хотя хочется.

Гвилисс повернулась на бок, подпёрла голову рукой и взглянула на эльфа с тенью озорного упрёка.

— Королеве и запретить?

Эолис рассмеялся низким грудным рокотом.

— Королеве можно всё… — склонился к ней, коснувшись губами её виска. — Просить, намекать, соблазнять, требовать. Любой каприз, моя Гвилисс, и я у твоих ног, но…

— Но?

— …только здесь. В этой комнате. Едва ты переступишь порог нашего, — заметь, я сказал нашего, — жилища, ты словно по волшебству превратишься в гостью мятежного лагеря, а я из покорного слуги обернусь твоим командиром.

Эльфийка прикусила губу. Улыбка на её лице стала вежливой. Учтивой. Так улыбались те, кто хотел скрыть своё разочарование.

— Понимаю, — всё, что ответила она.

Эльф вздохнул. Эта грань, эта черта, которую он установил между их мирами, была хрупкой, как тонкая корочка льда. Сломать её — раз плюнуть и от невинного вопроса Гвилисс уже послышался хруст. Дроу ощущал это по изменившемуся взгляду, по тонким, едва уловимым ноткам вызова в её голосе.

Ничего другого Эолис предложить не мог. Единственное, в чём он не сомневался — в своей любви к ней.

Командир встал с постели, ощущая внезапно накатившую усталость. Его тело, полнокровное и горячее, обдало прохладой подземелья. Контрастом ночи и утра.

— Я скоро вернусь, — сказал он, не оборачиваясь. — Сегодня занятий не будет, все отправятся на совет. Дождись меня здесь, моя Гвилисс. Всем существом я буду стремиться к тебе.

Уже стоя в дверях, услышал ответ.

— Как и я к тебе.

Эолис

Долго искать Илая не пришлось — он сидел на скамье у казармы после утреннего (бодрящего) душа. Трогательный в своём лохматом расхристанном сибаритстве. На глазах у всех он был колючим, как ёжик. Тёплым и ласковым оставался глубоко в душе.

— Илай, — позвал его эльф. — Доброго тебе пробуждения.

Юноша тут же подобрался, напрягся, ощетинился. От командира он прежде всего ждал приказаний, нежели отцовской ласки.

— Отец, — Илай склонил голову и волосы, свесившись мокрыми сосульками, закрыли его лицо. — С возвращением. Ещё вчера хотел увидеть тебя, но близился отбой и… — тут дроу тактично прочистил горло. — В-общем, с возвращением.

Эльф присел рядом, касаясь плечом плеча сына. Илай вздрогнул, но не отстранился. В такие моменты он снова становился маленьким мальчиком, нуждающимся в отцовском тепле. Забывал о своей показной браваде и воинственности.

— Как ты? — вопрос прозвучал натужно, но Эолис действительно искренне хотел знать всё о делах любимого сына. — Что занимает твой ум в последние дни? Кроме, разумеется, общего нашего дела.

Илай стрельнул золотистыми глазами, а затем снова спрятался под шторкой пепельных волос.