— Немного опоздал, — глядя на часы, сказал Павел. — Давно ты ждешь?

— Другой раз ждать не буду, — ответил Лесняк. — Ты не девица-красавица, чтоб я выстаивал тут, будто назначил свидание. Усек?

— Усек, — засмеялся Павел. — Чего хмурый такой?

— Так, — отмахнулся Виктор. — Вспоминал на досуге одну веселенькую историю про печальную любовь. Автобус вон ползет, пошли…

— И что же это за история про печальную любовь? — спросил Павел.

— Инженерам надо интересоваться добычей угля, а не историйками, — брякнул Виктор. — А то могут быстренько разжаловать в рядовые…

Павел опять засмеялся:

— Не хотелось бы. Может ведь получиться еще одна история про печальную мою любовь к нашей Усте…

— До конца веришь, что Устя не подведет? — спросил Лесняк. — Или хоть малость сомневаешься в ней?

— Верю, Виктор! — ответил Павел. — А ты?

— Я? Я по твоей тропке шагаю. След в след. Куда ты — туда и я. Такое тебя устраивает?

— Пока. Пока устраивает, — подчеркнул Павел. — А дальше видно будет… Ты не собачка, чтоб все время след в след за мной идти. Усек?

— Усек, — хмыкнул Лесняк.

В нарядной, как обычно, было шумно и дымно — докуривались последние сигареты, досказывались последние байки. Лишь машинист струга Ричард Голопузиков молча, замкнуто-сосредоточенно сидел в сторонке и, казалось, весь ушел в себя. Видимо, какие-то мысли не давали ему покоя, но до поры до времени мыслями этими он делиться ни с кем не хотел. Но вот Никита Комов спросил:

— Ты что, решаешь мировые проблемы? Или, может, просто болит живот?

Ричард еще с минуту помолчал, рассеянно посмотрел на Никиту, потом встал и вытащил из кармана новенький хронометр.

— Видишь эту штуку? — спросил он, пуская хронометр в ход. — За одну секунду струг должен проходить один и восемь сотых метра. Полста секунд — пятьдесят четыре метра. Сто секунд — сто восемь метров. Понял?

Комов усмехнулся, спросил у Семена Васильева:

— Сеня, в каком веке люди изобрели велосипед?

— При чем тут велосипед?! — вспыхнул Ричард. — Я к тому, что все мы частенько поплевываем на секунды. Тары-бары, тары-бары, а…

— А хронометр тикает, — подхватил Чувилов. — Тик-так, тик-так… И Голопузикову спокойно спать не дает. Голопузиков, небось, день и ночь думает: «Вот рванем мы с новым горным мастером рекордик, глядишь — к награде представят. А то и директором шахты назначат. Тогда уж я покомандую…» В точку попал, Ричард?

Ричард покачал головой:

— Эх ты, человек два уха… Рассуждаешь, как этот, как его… амеба…

— Видал! — воскликнул Семен Васильев. — Уже и культурных словечек от горного мастера нахватался. Скоро, наверно, за горным мастером на пузе ползать будет наш Голопузиков. А недавно больше всех кричал: «На хрена нам нужны варяги, без них обойдемся!» Быстро ж он купил тебя, и оглянуться не успели…

Вошли Павел и Лесняк. Поздоровались. Семен Васильев сказал:

— А мы тут как раз о горном мастере речь вели. Об инженере Павле Андреевиче Селянине. Хвалили его.

— И ты хвалил? — спросил Павел.

— Я? Я — не очень. Не присмотрелся еще. Изучаю.

Семен Васильев говорил не совсем правду. К Павлу он уже успел присмотреться. И хотя еще не проникся к нему таким же доверием, как простодушный и открытый машинист струга, хотя никому не хотел этого показывать, но в душе своей он уже нашел для Селянина место. Чего уж там говорить — по-настоящему честный человек горный мастер, по-настоящему любит шахтерское дело. А таких людей Семен Васильев уважал. Да и кто таких не уважает? Взять, к примеру, Никиту Комова. Разве Семен забыл, как он встретил Лесняка и Селянина в первый день? А вчера сказал: «Ты, Семен, смотри сам, но мне-то думается, что Селянин стоящий человек. Наш».

Павел, улыбаясь, спросил:

— И долго будешь изучать? Ты уж давай прямо: или туда, или сюда. Для обоих нас будет лучше.

Ричард готов был петь от переполнявшего его чувства радости: тридцать, сорок, пятьдесят минут струг работал беспрерывно, без единой задержки. Никто ни разу не подал сигнала об остановке машины, никто ни разу не крикнул: «Стоп!» И Ричард Голопузиков испытывал такое ощущение, словно вся слаженность этой работы зависела только от него одного, словно лично он является главной пружиной всего, что здесь происходит.

Глыбы антрацита уплывали к конвейерному штреку, там, у выхода из лавы, кто-то дробил их отбойным молотком, чтобы они не создали затора, и Ричард мысленно представлял себе, как тонны и тонны угля подымаются на-гора — его, Ричарда Голопузикова, тонны.

Правда, к чувству этой восторженной радости примешивалась и изрядная доля тревоги (вдруг в это мгновение замигает сигнальная лампочка или до слуха Ричарда все же долетит слово «стоп»), но Ричард понимал, что напряжение, в каком он все время находился, тоже есть не что иное, как часть испытываемой им радости.