Вот такие это были люди. Все разные, все друг на друга непохожие, подчас строптивые, задиристые, но Павел в каждом из них искал и находил больше хорошего, чем плохого, и цеплялся за это хорошее, хотя вовсе и не собирался закрывать глаза на то, что было в человеке скверным.

Два или три раза Ричард все же останавливал струг — без этого, конечно, было нельзя. Но Павел видел: это не только не радовало шахтеров, они теперь и сами уже испытывали досаду на того, кто в той или иной мере был повинен в задержке. Ругаясь, ползли по забою помочь закрепить кровлю, расчистить скребковый конвейер от завала, разбить упавшую рядом с конвейером глыбу антрацита. Когда вдруг сплошняком пошла ложная кровля и Павел в отчаянии подумал, что вот теперь и опустят шахтеры руки, начнутся разговорчики о невезении и все застопорится, взятый темп замедлится, Никита Комов, проползая мимо Павла с поддирой в руках, сказал:

— Ничего-о, Селянин, не такое видывали!

Он оглушительно свистнул, и к нему сразу же устремились и Семен Васильев, и Чувилов, и помощник машиниста струга Григорий Чесноков, бывший моряк, парень с железными мускулами и бычьей шеей, которого, с легкой руки Никиты Комова, все звали «цыпленком». Почему Никита так его окрестил, он и сам не знал, однако бывший моряк был человеком настолько добродушным, что лишь посмеивался и обижаться на это прозвище вовсе не думал…

Ложная кровля — вещь не только неприятная, но и весьма опасная. Она в любую минуту и в любом месте может внезапно обрушиться, и беда шахтеру, если он зазевается или допустит ошибку. Возможно, Александр Семенович Шикулин и преувеличивал, но все же в его словах, когда он говорил: «Шахтер и минер ошибаются только раз», была какая-то доля правды.

Наравне со всеми работая лопатой и поддирой, Павел следил, чтобы шахтеры не «зарывались» — энтузиазм энтузиазмом, но излишне рисковать он позволять не собирался. Особенно надо было следить за Никитой Комовым и Семеном Васильевым. Первый, когда загорался, ни перед чем уже не останавливался, а второй, как правило, шел за ним по пятам.

Никита работал красиво. Сбросив куртку, полуголый, мокрый от пота, он ловко орудовал поддирой, и хотя рядом с Григорием Чесноковым его можно было принять за щуплого подростка, он все равно казался сейчас и сильнее моряка и, пожалуй, мужественнее. У него была необыкновенная реакция, он словно врожденным инстинктом предугадывал грозящую ему опасность, мгновенно уклонялся от нее, принимая какие-то фантастические позы, и все это было похоже на поединок со слепой силой, которую Никита должен был победить.

И он побеждал. Уверенно, смело, как человек мужественный и целеустремленный. А рядом с ним, почти точь-в-точь повторяя его движения, работал Семен Васильев. Обычно скептически настроенный, в минуты, когда он как бы внутренним чутьем ощущал азарт Никиты, Семен и сам преображался. Кажется, он даже и не испытывал особой усталости, хотя у него так же, как и у Никиты, черные струйки пота стекали по лицу. А может быть, он просто забывал о своей усталости или боялся показать ее, потому что ему было бы стыдно перед Никитой.

Как ни странно, но уже через несколько минут вместо досады, охватившей Павла при виде массива ложной кровли, пришло удовлетворение тем, что им довелось с ней изрядно помучиться. Пожалуй, Павел вот только сейчас по-настоящему и поверил в своих людей, вдруг как-то совсем близко узнал каждого из них, и на душе у него стало легко. В конце концов, эта непредвиденная задержка не только никого не расхолодила, а, наоборот, заставила мобилизоваться, притом без принуждения, и это было для Павла весьма важным обстоятельством.

Правда, еще через несколько минут он подумал: «А на чем, собственно, основывался этот порыв? Осознанный он был или нет?» Павел по себе знал: иногда шахтера толкает на такой порыв и чувство озлобления против неожиданной слепой силы. Вот спорится, спорится у шахтера дело, а потом вдруг — пошла порода, ложная кровля, вода, и шахтер сам становится почти слепым от бешенства, готовым на все, лишь бы сбросить с себя груз этого озлобления и в драке с той силой, которая встала на его пути, найти успокоение…

Однако Павел верил (а может, заставил себя поверить), что сейчас людьми руководят совсем другие чувства. Когда Ричард вновь пустил струг, Селянин заметил, с каким удовлетворением Никита Комов и находящийся рядом с ним Чесноков провожали глазами глыбы антрацита, словно уплывающие по конвейеру к штреку. А сверху (его пай был где-то посредине забоя) Семен Васильев закричал:

— Ну, понеслась душа в рай! Теперь жми, Голопузиков, жми до сорокового пота!

Никита подполз к Селянину, полежал с минуту, отдыхая, потом сказал:

— Я как-то на «Майской» был, спустился поглядеть на работу Чиха. Вначале посмеялся: «Работают, как ошалелые! Жил своих не жалко, что ли?» А потом про себя подумал: «А я тоже так смог бы. Выдержал бы». Ты как считаешь, инженер, дотянем мы до бригады Чиха? Не по тому, сколько тонн на-гора отправим — у них же пласт в два раза мощнее нашего! — а, так сказать, морально. Дотянем, нет?

— А ты сам как думаешь? — спросил Павел.

— Я? У меня, инженер, помимо всего прочего, есть такая штука, как рабочая гордость. А о чем она говорит человеку? Если ты хуже других — полкопейки цена тебе на старой барахолке.