Петр вытер лицо и закрыл глаза.

Увидев Охотника, Севастьян застыл, не в силах вымолвить ни слова. А мать Марии не выдержала:

— Что с ней?! Не томи душу, голубчик, говори!

Видно было, что она не надеется на добрые вести и приготовилась к самому худшему.

— Не волнуйтесь, все с ней хорошо! — успокоил Охотник, усаживаясь на лавку. — Устал что-то, — виновато сказал он. — А насчет дочки не беспокойтесь — призвала ее графиня в замок, на службу. И Марту тоже. Просто в спешке вас упредить позабыли.

— Слава тебе, Господи! — выдохнула мать. — Я уж думала…

Она всхлипнула и не смогла продолжать.

— Ну все, мать, все, — торопливо произнес Севастьян. — Все хорошо. Сбегай лучше к соседям, успокой их.

Когда мать Марии ушла к родителям Марты, Охотник обратился к Севастьяну:

— Я у вас поживу еще какое-то время, лады?

— Да живи, конечно! — согласился Севастьян. — Я не против. А где твои приятели?

Охотник покривился.

— Расстались мы с приятелями. У них свой путь, у меня — свой. Каждому свое.

— Никак, не поделили чего?

— Да нет. Оно, вишь ты, и делить-то было нечего — зверя в логове не оказалось. И не логово то, выходит, было, а просто пещера. Пустая и темная.

Севастьян задумчиво поскреб бороду.

— Расстались, и шут с ними, — изрек он. — Ты, небось, проголодался? Да что я спрашиваю, конечно проголодался! Давай-ка к столу, пока щи теплые.

Они сели за стол. Охотник набрал ложку щей, подул на нее, отправил в рот. Пошарил по столу взглядом.

— Слышь, Севастьян, а нет ли у тебя чего «погорячее»? — с надеждой спросил Охотник.

— Выпить? Понимаем! — закивал Севастьян.

Он ловко извлек откуда-то из-за печки пузатый кувшин.

— Ну, давай! Крепкий вонючий самогон ударил в горло, обжигая язык. Охотник закашлялся, глаза у него заслезились. Севастьян довольно крякнул и расправил усы.

— Ох, крепкий, зараза! — выдавил Охотник, вытирая слезы.

— В самый раз! — гордо сказал Севастьян, наполняя чашки. — Наш напиток! Я его для крепости еще на жгучем перце настаиваю.

Выпили. Севастьян взял головку лука, откусил добрую половину и сочно захрустел. Охотник глядел на него затуманившимся взором, морщился. Сомнения, тревоги, разочарование — все куда-то исчезло, испарилось. Дышать стало тяжелее, но и спокойнее. Пропали лишние мысли, оставив ощущение уверенности, всепонимания.

— Да, Севастьян, — сказал Охотник уверенно, — лишь то хорошо, что хорошо кончается. И не иначе.

Севастьян охотно подтвердил и налил снова.

— Скажу я тебе, Севастьян, вот что, — продолжал Охотник, жуя. — Легче тому живется, на чьей стороне правда. У кого совесть чиста. А тому, кто чужую совесть от грехов очищает, тому еще легче…

— Ты это про попов, что ли?

— Не-е-ет, при чем тут попы! — покривился Охотник. — Святые отцы только душу очищают, а я — тело. От греха избавляю.

— Как это? — удивился Севастьян.

Охотник понял, что сболтнул лишнее.

— Да так! — усмехнулся. — За других кровь лью. Ты вот, к примеру, за просто так убить можешь?

— Кого убить? — испугался Севастьян.

— Ну, положим, кабана.

— За просто так? Нет, зачем же? Что ж я, изверг какой! Ежели для пищи, так оно, конечно… Да и то, иной раз так рука дрожит, что и ножа не удержишь. Вот! — непонятно чему обрадовался Охотник. — Не можешь. А я могу. Многие благородные господа, а еще более дамы, так нос и воротят: «Фу, содрать со зверя шкуру! Как это жестоко, да как некрасиво!» Но шкурками с «жестоко убитых зверей» пользуются — на стены цепляют, на шею вешают… Вот и выходит, что есть такой дурак — Охотник, который за них в крови пачкается, да жестокости творит. На себя их грехи берет.

— Всякому свое назначение, — как показалось Охотнику, с сожалением сказал Севастьян. — Господам править, холопам — горб гнуть. Не нами так заведено, не нам и менять.

— Можно и так сказать, — согласился Охотник, — только до известного момента. Пускай себе господа правят, мне не жалко. Но если они начинают моей жизнью распоряжаться — тут уж, извиняюсь, не согласный я! Пока мы друг дружке поперек дороги не стали, мне до них дела нет. А если уж стали… — Охотник криво усмехнулся, прищурился, — если стали, то пускай побеждает не тот, кто знатнее, а тот, кто сильнее. Вот так!

Севастьян думал иначе, но перечить гостю не стал. Он разлил по чашкам все, что оставалось в кувшине, нетвердой рукой нарезал еще хлеба.

— Давай, Михаил, выпьем! — сказал он Охотнику. — Ты человек хороший, а с хорошим человеком грех не выпить.

— Не отрицаю.

Когда пить уже было нечего, Севастьян поглядел в окно и предложил идти в корчму. Охотнику было все равно, и он согласился. Шатаясь, они зашагали по вечернему селу, не выпуская из виду светящихся окон корчмы. Корчма называлась просто — «У Демьяна».