– Берн, бери Котов и отправляйся с ними на баржи. Записка может оказаться диверсией, наживкой; пусть Шут Саймон думает, что мы на нее клюнули, может, тогда он открыто проявит себя где-то еще. Если записка не лжет, то мы возьмем его у реки сегодня. Тоа-Ситель, предупреди всех мужчин, женщин и даже детей, кто когда-либо работал на Очи. Пусть смотрят в оба глаза и слушают в оба уха и немедленно сообщают обо всем, что увидят и услышат. Мне надо знать, что творится в городе. А ты… – Ма’элКот надвинулся на Герцога, обдавая его своим жарким дыханием с запахом крови, – ты лично займешься поисками места, где человек может скрыться от Моего голоса. Я хочу знать, где такое место, куда не простирается Моя воля. Выяснить это так же важно для Меня, как поймать Шута Саймона, – хотя бы ради собственного спокойствия.

Отвернувшись от них, Император легко перескочил через край котла и зашлепал по кипящей глине. Он воздел руки, и из кипящей жижи прянула вверх фигура человека: это опять был мужчина, который рос, рос и рос, пока не достиг двенадцати футов. По воле Императора у него уже появился сломанный нос, подбородок закурчавился короткой бородкой, но тут Ма’элКот отвлекся и, полыхнув зелеными глазами, прорычал Тоа-Сителю:

– Найди Кейна.

– А главное, я не могу понять, спланировал он все заранее или нет. Не понимаю даже, насколько это важно.

Стоять было больно, и потому Хари Майклсон сидел у маленького квадратного окошка на жестком стуле для допросов.

Его правая рука была примотана к груди, чтобы ограничить подвижность трапециевидной мышцы. Рана, кое-как обработанная от заражения и зашитая грубыми крупными стежками, не поддавалась вмешательству продвинутых земных технологий, поскольку это грозило возможным разрывом континуума при следующем Трансфере в Анхану. Кейну сделали несколько инъекций универсальных антибиотиков отложенного действия, так что теперь внутри пострадавшей мышцы медленно растворялся недельный запас крошечных капсул с обезболивающим. Левое плечо и колено дико болели – не только от битья, но и от стероидов, которыми накачали оба сустава; и хотя противовоспалительное ввели в каждый из многочисленных темно-багровых синяков, оставленных гелевыми дубинками, которыми забили его до бессознательного состояния, весь его торс был обмотан липкой хирургической лентой, чтобы скрыть опухоли.

В Анхане он будет объяснять свои синяки падением в Шахту. Хорошая версия, не хуже всякой другой: журналисты проглотили не поморщившись, да и младший медперсонал тоже.

Хари так пристально вглядывался в капли дождя, вертикально скользившие по стеклу снаружи, будто надеялся прочесть в их траекториях ответы на свои вопросы. «Странно, каждый раз, когда я здесь, идет дождь», – подумал он.

– Не понимаю, какой ему от этого прок, – продолжал он вслух. – Он даже разрешил журналистам доступ в мою палату – не успел я глаза открыть, а они уже тут как тут, жужжат вокруг меня, как мухи. В такси по дороге сюда не было канала, по которому не болтали бы обо мне. Одни цитировали меня, другие довольствовались интервью с медперсоналом, на третьих каналах Актеры-пенсионеры строили предположения о том, как прошла моя финальная встреча с Берном. Агенты по связям из студийного отдела маркетинга обещали ускоренный перевод записи в формат вторичного просмотра, какие-то придурки пищали, что им якобы известно о «дефекте в механизме Трпнсфера Уинстона».

Хари приложил левый кулак к стеклу и уперся в него лбом, разглядывая складки кожи на большом и указательном пальцах и грубые подушечки мозолей на костяшках.

– Один тип из Чикаго взял интервью у родителей Шанны. Так вот, они… – Горло вдруг перехватило так, что пришлось прокашляться. – Алан и Мара не смогли получить места, представляешь? Им даже нельзя воспользоваться компьютером собственной дочери, поскольку это ведь не ее Приключение, а мое. Они же Торговцы, ты помнишь. Койка для первого просмотра им не по карману. Черт, я должен был дать им денег, но я даже не подумал, а они слишком горды и ни о чем меня не попросили… Так вот, эта чикагская сволочь устроила сбор пожертвований, этакий всемирный марафон, чтобы собрать сумму, которая позволит Лейтонам досмотреть до конца мое Приключение. Говорят, он уже собрал кучу денег, а пожертвования все продолжают поступать – угадай с трех раз, кому достанется разница?

Отбившись от медийных акул в госпитале Студии, Хари даже не поехал домой: он знал, что его там ждет, – съемочные группы с камерами, софитами и микрофонами наперевес наверняка окружили Эбби так, что и близко не подойдешь. Марк Вайло не отвечал на звонки: он покинул Студию вечером, пока Хари валялся без сознания в госпитале. Хари решил, что он, должно быть, уединился со своей Доул в каком-нибудь заповеднике Свободных и они вместе ловят кайф. Да и что от него толку – ну прикрыл бы он Хари от прессы, а дальше что? Ему ведь не выскажешь всего, что накопилось на сердце, не выложишь все, чем так необходимо поделиться хоть с кем-нибудь.

К тому же многое из того, что ему надо рассказать, опасно: за такие слова, если их услышит Социальная полиция, ему не поздоровится – быстро перешьют в киборга, и дело с концом. И Вайло не поможет, да Хари и не стал бы подвергать Патрона такому риску.

Вот почему он выбрал то единственное место, куда мог поехать всегда, и того единственного человека, который все выслушает и никому не расскажет. Этим местом был социальный лагерь Бьюкенен, точнее, его изолятор для немых, где ни одно слово не записывалось на пленку и даже не прослушивалось, а человеком там был безумный отец Хари.

– Как ему удалось так ловко собрать все в одну кучу? Получается, он знал, как все будет, еще когда отправлял Ламорака в Надземный мир, чтобы тот предал Шанну? Или когда давал согласие на ее Приключение? Если так, то с чего все началось? С Тоа-Фелатона, что ли? И что для него важнее – уничтожение Ма’элКота или рейтинги?

Дункан Майклсон бессильно лежал в постели, слушал Хари и молчал, только хрипло кашлял время от времени. Тогда вены на его лбу выступали жгутами, и Хари, как всегда, не знал, понимает его отец или нет, пока тот не заговорил: