– Во дворец? Ты не домой?

– Сегодня, скорее всего, нет, – ответил Берн, и гримаса на его лице показала, как ему скрутило кишки от страха. – Надо пойти и рассказать Ма’элКоту, что мы снова потеряли Кейна.

Сидя за большим письменным столом с изрезанной крышкой в домашней берлоге Берна, Ламорак смотрел в окно на широкий фронт приближающейся бури, которая полностью закрыла полярные звезды. Там почти непрерывно сверкали молнии, а от грома уже тряслись стекла в домах. Гроза будет страшная, такой он, пожалуй, и за всю жизнь не припомнит, однако теперь ему не до нее.

Итак, для него все свелось к простому выживанию. Разумеется, смерти Паллас он не хочет, но если она останется в живых, а его не будет рядом, чтобы получить от нее удовольствие, то какое ему дело, жива она или нет? А Кейн… Хотя к черту Кейна. Кейн знал, что Берн и Коты идут за ним по следу, и сознательно привел их к нему, Ламораку. Так что Кейн все равно что сам запер его здесь, в этой дыре.

Ламорак не тешил себя иллюзиями и не надеялся, что Берн его пощадит. Единственное, на что он мог надеяться теперь, – это освободиться из лап Берна и его Котов раньше, чем Кейн разворошит осиное гнездо, и сдаться на милость констеблей или Очей. Даже если сам Берн погибнет завтра на стадионе – а в том, что там случится продолжение мятежа, Ламорак не сомневался, – Коты все равно перережут ему глотку.

Значит, у него есть всего один шанс: заключить сделку, пока существует такая возможность.

Не стоит и пытаться вызвать на разговор охранников: они предубеждены против него. Ламорак обыскал всю берлогу, но все же нашел обрывок пергамента и перо. Еще несколько минут поисков привели его к чернильнице, на дне которой плескалось достаточно чернил.

Он стал писать:

Сложив пергамент, он написал сверху:

Он подержал пергамент в руке, прикидывая его вес: тот весил точно столько же, сколько любой другой клочок пергамента, то есть почти ничего.

Доковыляв до запертой двери, он наклонился и просунул пергамент в щель под ней. К утру его наверняка кто-нибудь найдет. Привалившись спиной к двери, он постоял, собираясь с силами для долгого путешествия назад, за письменный стол. Снаружи сверкнула молния, грянул гром. Первые тяжелые капли дождя вперемешку с ледяным градом застучали по подоконнику. Ветер, усиливаясь, завывал, как стая волков на пустоши.

«Чертовски серьезная будет буря, – подумал Ламорак. – Хорошо хоть мне есть где ее пересидеть».

– Ты, Профессионал Хари Шапур Майклсон, берешь ли ты как законную супругу эту женщину, Профессионала Шанну Терезу Лейтон? Обещаешь ли ты беречь и поддерживать ее, любить и почитать в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии во все дни твоей жизни, пока смерть не разлучит вас?

– Да.

Гроза бушевала в Анхане с полуночи, а стихла за час до рассвета. Ураганный ветер бил стекла и ломал двери, снимал пластами черепицу с крыш, как рыбак снимает ножом чешую с только что пойманной форели, валил деревья – так малыш, рассерженный на мать, топчет посаженные ею цветы.

Дождь лил такой, что на расстоянии вытянутой руки ничего не было видно, и горожане разошлись по домам, оставив улицы солдатам. Общими усилиями военные с ведрами и ливень потушили наконец бушующие в городе пожары.

Но даже им не удалось справиться с мятежом: просто мятежники взяли передышку, как паузу между вдохом и выдохом. В Старом городе не было уголка, где бы не прятались обитатели Северного берега, застигнутые врасплох хаосом, который разразился накануне. Мужчины и женщины, приматы и камнегибы, огры и тролли бок о бок теснились в разбитых витринах, плечом к плечу подпирали стены под выступающими карнизами. В лавках еще оставались запасы виски: кувшины шли по рукам, народ пил из горла и с мрачной уверенностью ждал, когда закончится дождь. Военные и констебли были заняты – они тушили пожары и боролись с недовольными в своих рядах, готовясь к предстоящим уличным боям и массовым арестам. Никто не сомневался: худшее впереди.

Гонцы «Глашатая Империи» не побоялись бури и подняли на ноги всех пажей агентства до единого – их среди ночи выдергивали из постелей и, не давая опомниться, выставляли под проливной дождь. Когда гроза прошла, пажи были уже на месте и получали свежие инструкции, а на рассвете рассредоточились по всему Старому городу. Многие ждали у подъемных мостов, чтобы сразу сообщать новости всем, кто войдет в город вместе с солнцем.

Едва его лучи позолотили верхушки шпилей дворца Колхари, по городу полетел звон. Мощно гудел бронзовый колокол храма Проритуна, серебристо вызванивали карильоны Катеризи, воинственно громыхали мечи о щиты в святилище Хрила, пронзительно дребезжали ручные колокольчики пажей «Глашатая». Скоро в общий хор влились духовые – сначала пронзительно запели сигнальные трубы и валторны, затем на стадионе Победы взревел массивный рог, который горнисты держали втроем. Заслышав эту безумную какофонию, законопослушные граждане соскакивали с кроватей и бежали к окнам, каменщики, которые только что прилегли отдохнуть, с проклятиями выбирались из импровизированных спальных мешков, солдаты вытягивались по стойке смирно.