Добравшись до трубы, Кейн вынул из-за пояса кусок почерневшей стали, на который была намотана длинная-предлинная веревка, закрепленная в пазу посредине. Кейн положил палку поперек трубы, а веревку размотал и опустил в беспросветную дымную тьму. Потом вынул откуда-то пару перчаток из грубой кожи, надел их и полез в трубу.

Через пятнадцать минут прибудут доверенные люди, которые готовят по утрам еду. То есть у меня есть четверть часа, чтобы вызволить из застенка двоих друзей. Если я замешкаюсь, игра будет проиграна, а проигрыш может стоить мне жизни, хотя это и не важно. Куда важнее то, что если я облажаюсь, то там, внизу, умрет Паллас.

Высунувшись из трубы по пояс, он набрал полную грудь воздуха и так стремительно заскользил вниз, что перчатки на руках задымились, а ладони обожгло даже сквозь них.

Значит, у меня должно получиться с первого раза.

«Ламорак. – Кольберга охватил приступ паники. – Там, внизу, Ламорак – Кейн хочет спасти его и Паллас! Хотя нет, зачем ему тратить драгоценное время на Ламорака? Не станет он этого делать. Или он забыл, что я ему говорил?»

Ладонь Кольберга судорожно сжалась, кулак завис над кнопкой экстренного извлечения. Усилием воли Администратор заставил себя опустить руку на колено. Нет, нельзя. Не сейчас, позже, когда у него будет оправдание. Сделка, которую он заключил с Ламораком, слишком деликатного свойства, нельзя подвергать ее опасности экстренного извлечения – да и Совет управляющих не одобрит.

Пока Кейн скользил навстречу углям, которые рдели в плите, занимавшей большую часть тесной и темной кухни Имперского Донжона, Кольберг не спускал глаз с пульсирующей светом поганки.

Он понял – нажать все-таки придется. Вопрос только – когда?

Таланн вырвалась из удушливого лихорадочного сна; туман в голове отчасти рассеялся, и она вернулась в мир боли и тьмы.

Она не могла вспомнить, сколько времени прошло с последнего допроса, не знала, как давно она сидит на цепи, голым задом на холодном и жестком каменном полу. Прикованные к песчаниковым плитам железные кандалы впивались в ее лодыжки, кусок ржавой цепи соединял ручные кандалы с болтом в полу; цепь была такая короткая, что не давала ей ни встать, ни лечь ровно. Ощутив задом сырость и скользкую слизь под собой, Таланн поняла, что, пока она спала, скорчившись в позе эмбриона, ее мочевой пузырь и кишечник опорожнились самопроизвольно. Однако тюремная вонь давно отбила ей обоняние, так что собственного смрада она не чувствовала.

Тяжело дыша, Таланн выпрямилась. Различные боли последовательно заявили о себе: защипали натертые запястья и лодыжки, заныли кровавые язвы на ягодицах и спине, открывшиеся от долгого лежания в испражнениях, задергало кое-как зашитые раны, которые она получила в последнем бою с Котами, и, наконец, добавилась тупая, как удар молота по темени, боль в голове – лихорадка. Да, кстати, и сувенир в виде большой шишки над правым ухом от удара стальным эфесом, который отправил ее в забытье, скорее всего, скрывал черепную травму.

«Великая Мать, – взмолилась про себя Таланн, – не дай мне кончить вот так».

Допросы она выдержала с честью, в этом сомнений не было. Она гнула свою линию, держала язык за зубами и не предала своих идеалов: никто не узнал от нее даже ее имени, а ведь ее водили на допрос во дворец, где Император лично выпытывал у нее правду, подальше от поглощающих Поток стен Донжона.

Она ощущала, как пальцы его воли обшаривают запертую дверь ее мозга в поисках малейшей щелки, которая даст ему возможность пробраться внутрь. Но она сопротивлялась им так, как ее учили в монастырской школе, – сосредоточив обостренное медитациями сознание на своем окружении, она считала сначала древесные волокна на двери, затем седые волоски в бороде Ма’элКота, и все это под непрестанное жужжание заблудившейся в императорских покоях мухи.

Когда Ма’элКот раскусил ее стратегию, он сменил свою: наслал на нее полное онемение всех чувств – она больше не видела, не слышала, не чувствовала вкуса и запаха, не понимала, в каком положении находится ее тело. Ее «я» плыло в кромешной пустоте, и лишь его вопросы продолжали биться в стену ее разума, как морская волна в волнолом. Но она и тут нашла способ сопротивляться: вспоминала детские стишки, обрывки песен и полузабытые цитаты из монастырской истории.

И тогда тяжкое испытание заменили простым – ее вернули в Театр Истины, к уже знакомым серебряным иглам мастера Аркадейла. Да, она могла бы сломаться и рассказать им правду, но это не спасло бы ее.

Ибо правда теперь состояла в том, что она понятия не имела, кто такой этот Шут Саймон, как он выглядит и что собирается делать.

При этом ей смутно припоминалось, что всего два или три дня тому назад она знала ответы на эти вопросы, но они каким-то образом протекли сквозь ее мозг, как вода сквозь сложенные горстью пальцы. Единственное, что она помнила теперь, – это что ей нельзя было бросить Паллас Рил: ведь она была женой Кейна, их жизни были связаны. А еще в сокровенной глубине пылкого сердца Таланн жила надежда: рано или поздно она сама будет держать Кейна за руку, будет ловить его взгляд, сражаясь с ним бок о бок, а может быть – но это уже была мечта столь смелая, что Таланн осмеливалась лишь взглянуть на нее издали и тут же отвести взгляд, – может, когда-нибудь она разделит с ним ложе.

А пока, лежа в своих испражнениях на каменном полу камеры, наблюдая, как в полной темноте взрываются фантастические цветные круги и квадраты перед ее глазами, она представляла, что все это еще будет с ней, случится в будущем.

Что у нее еще есть будущее.

Она уговаривала себя верить, что ее история, песня ее жизни, не прервется жалким хныканьем в каменном мешке посреди бесконечной ночи.

Никем так и не прочитанная. Не пропетая.

Мертвая.

Открыты у нее сейчас глаза или закрыты? Шут их поймет, да и какая разница? Таланн снова вызвала свое самое любимое, самое дорогое воспоминание: десять лет назад она, тогда еще подросток, служила на посылках у Дартельна, аббата Тернового Хребта, куда доставляла ему сведения о ходе сражения на поле в Церано. Все три дня великой битвы она рассказывала ему сначала о том, как бьются объединенные армии Монастырей и Анханы, подавляемые численностью противника, затем о том, как свирепая Орда Кхуланов превозмогает их мощь, и, наконец, как армия людей, потерпев поражение, отступает, но не бежит.