Шрифт:
– Ему пришлось, – с трудом выговариваю я. – Ему приказали… контракт, его контракт…
– Ш-ш-ш… – говорит она и нежно гладит мне волосы. – Все в порядке. Ш-ш-ш…
– Ничего не в порядке, это…
Темнота.
Я снова выплываю на свет.
Все еще на арене.
Надо, наверное, бросать.
Если бы кто-нибудь спросил у меня, как я хочу умереть, то я бы ответил: вот именно так, головой на ее коленях и чтобы ее рука ласкала мне волосы.
И все же что-то здесь происходит.
Вокруг все как-то подозрительно стихло, и мне начинает казаться, что на нас навели свет софитов. Оказывается, здесь Ламорак, прямо рядом с Паллас. Это Ма’элКот свел нас троих вместе. А вон и он сам: обращается к зрителям на трибунах… Слышны раскаты его прекрасного голоса, такие гладкие, успокоительные…
Снова темнота, а когда свет возвращается, он уже стоит рядом со мной, так близко, что я могу его коснуться. Голос у него теплый и ласковый, и он говорит мне, чтобы я расслабился, что страшно не будет.
Он умолкает. Взгляд становится далеким, как будто между нами не меньше тысячи миль.
Заклинание!
Я вспоминаю… вспоминаю Заклинание.
Вместе с ним ко мне возвращается сила.
Сами расслабляйтесь.
А я не сдамся.
Ни за что.
Я поворачиваю голову и начинаю вглядываться в сумрак:
– Ламорак… Ламорак…
Паллас наклоняется надо мной – ну прямо ангел из сказки.
– Тише, Кейн, я все знаю. Все в порядке.
– Нет…
Я собираюсь с силами, сосредоточиваюсь. Проверяю, могу ли я двигать руками: если сконцентрироваться на движении, то могу. Движение не должно быть сильным, главное, чтобы оно было неожиданным и точным…
– Ламорак… Ламорак, прошу тебя, мне надо тебе сказать…
Из темноты выплывает его избитое лицо; я шепчу какую-то чушь, главное, чтобы он наклонился ко мне. Ниже, еще ниже. Ну давай, гаденыш, давай…
– Ламорак… не Железная комната… не Театр Истины… ты должен позаботиться о Паллас…
– Хорошо, Кейн, – говорит он. – Я позабочусь, обещаю.
– Обещаешь, да? – Выброс адреналина очищает мне зрение и даже придает силы рукам. – А как ты сдержишь свое обещание без башки?
Он удивленно таращится на меня, а я одной рукой хватаюсь за торчащую надо мной рукоять Косаля, чтобы активировать его визгливую магию, а другой вцепляюсь в длинные блондинистые волосы Ламорака и подтягиваю его шею к мечу.
Вжик – и его голова отделяется от тела легко, как листок из блокнота.
Кровь хлещет фонтаном; колени Паллас подо мной вздрагивают, и я слышу ее крик; губы Ламорака беззвучно шевелятся; его глаза с ужасом пялятся на меня – его мозг еще жив.
Я швыряю его голову Ма’элКоту, словно мяч.
Тот машинально ловит ее, вздрагивает всем телом, глаза расширяются, крик отчаяния рвется с губ.
Но это отчаяние не самого Ма’элКота, а Ламорака.
– Мое имя, – задыхаясь, выпаливает он, глядя вперед невидящими глазами, – мое имя Карл Шанкс, мое имя Карл Шанкс! Я Ламорак…
– Ламорак, – рычу я, собирая оставшиеся силы, – кто приказал тебе выдать Паллас Рил?
– Кольберг, – отвечает он рассеянно, но четко. – Председатель Студии Администратор Кольберг…
Его слова еще не успевают отзвучать, как люди и предметы вокруг меня приобретают радужные светящиеся контуры.
За полсекунды до возврата я вытягиваю руку…
И вцепляюсь в руку Ма’элКота.
29
Кулак Кольберга с яростью обрушился на кнопку отзыва – раз, другой, третий. Каждый удар сопровождался отчаянным: «Нет! Нет! Нет!» – он бил по кнопке и бил, пока не разбил кулак в кровь, а на нейтральной белизне стен в комнате техподдержки не показались яркие брызги.
Техники сжались в углу и смотрели на него с ужасом. Двое соцполов отзеркалили друг друга невидимыми из-за шлемов взглядами.
– По-моему, мы видели достаточно, – сказал один.
– Это все ложь! – в отчаянии рычал Кольберг. – Я вам клянусь: ложь! У него нет доказательств, свидетельств нет!
Второй полицейский схватил его за запястье:
– Вы отозвали Паллас Рил на глазах большого числа местных жителей; разоблачение Актера в глазах местных приравнивается к преднамеренному разрушению актерской карьеры. Вы арестованы.
Кольберг вырвался, одним прыжком подскочил к пульту и включил микрофон.
– Майклсон! – взвыл он, и от его голоса завибрировали все динамики в комнате: Кейн был еще онлайн, хотя и лежал уже в куче тел на вершине платформы Трансфера. – Ты заплатишь за это жизнью! Слышишь, ты, жизнью!
Когда соцполы наконец оттащили его от микрофона и поволокли прочь, он услышал ответ Кейна – последние, сказанные шепотом фразы его внутреннего монолога:
Ага. И скорее, чем ты думаешь.