В другие дни от него лучше было держаться подальше, и Хари быстро усвоил: среди отбросов района Миссия он будет целее, чем рядом с Дунканом. У него развилось феноменальное чутье и такая же способность к адаптации; любую перемену в настроении отца он чуял издали, как собака – дичь, и тут же начинал подыгрывать той иллюзии, которая завладевала стариком на этот раз. И каждый раз ему удавалось увидеть мир глазами Дункана.

А еще он научился драться. Годам к десяти он понял, что отцовские побои не становятся легче, если терпеть их молча, а значит, можно и сдачи дать. Поэтому он отбивался от отца и убегал.

И куда было податься сбежавшему из дома ребенку в квартале Трудящихся, если не на улицу? Природный ум и изворотливость помогли ему выжить среди воров, проституток, наркоманов, извращенцев из высших каст и разного рода маньяков. К тому же он был готов драться с кем угодно и когда угодно, даже если противник превосходил его и числом, и умением, и за это его стали считать чокнутым сынком чокнутого папаши – репутация, которая не раз спасала ему жизнь.

К пятнадцати Хари все понял про мир, в котором живет. И решил, что его отец спятил потому, что обманывал себя. Начитался книжек тех типов, которыми все бредил, и они убедили его, что мир – такой. Он поверил им, а когда мир показал ему, что он совсем другой, отец не выдержал. Какое-то время он еще притворялся, а потом сломался и перестал отличать притворство от реальности.

И Хари поклялся, что с ним такого не случится. Он сохранит здравый ум: всегда будет смотреть миру прямо в глаза и видеть его таким, какой он есть, и никогда не станет притворяться.

Детство, проведенное на улицах района Миссия, убило в Хари любые иллюзии насчет неприкосновенности человеческой жизни, если они у него когда-нибудь были, а также веру в добрую природу человека. К пятнадцати годам на его счету было уже два убийства, а на жизнь себе и отцу он зарабатывал сначала мелким карманным воровством, а потом тем, что бегал на посылках у местных дельцов черного рынка.

Через месяц после своего шестнадцатого дня рождения Хари попался на глаза Марку Вайло, а еще через две недели парень собрал свои нехитрые пожитки и съехал от отца. Напоследок тот попытался размозжить ему голову гаечным ключом.

Вайло гордился тем, что всегда заботится о своих низших. Девять лет, пока Хари рос, мужал, учился в Консерватории, а потом жил в режиме чамода в Надземном мире, Вайло обеспечивал его отца. Когда Хари вернулся и начал карьеру Актера, Дункан уже несколько лет находился под особым присмотром. Непрерывная лекарственная терапия поддерживала в нем ясность сознания.

Однако его старая проблема никуда не делась: держать язык за зубами он так и не научился.

Лишенный всех привилегий Профессионала, он больше не имел права преподавать. Но он не опустил рук: собрал группу последователей – молодых мужчин и женщин из касты Трудящихся – и у себя на квартире просвещал их рассказами о запрещенных философах и их учениях, которые с легкостью извлекал из глубин своей выдающейся памяти. Молодежь бодро распространяла еретические взгляды среди своих знакомых. Соцполы, конечно, были в курсе, но в те времена на такие вещи еще смотрели сквозь пальцы. Только после жестокого подавления Кастовых бунтов Дункана судили за пропаганду, но предоставили выбор: либо строгий режим в немом бараке в исправительном учреждении типа Бьюкенена, либо ярмо киборга и разжалование в Рабочие.

В Бьюке Дункан мог говорить и даже писать, все равно ничего из написанного им не выходило за пределы лагеря. Изо дня в день осужденный видел лишь одного человека – хирургически лишенного слуха Рабочего, который следил за его личными нуждами. Заключенный мог пользоваться Сетью, но лишь в режиме входящей информации. С любыми просьбами необходимо было обращаться к начальнику лагеря по специальной закрытой почтовой системе, которая существовала именно для таких целей. Дункан был лишен любых контактов не только с миром за пределами лагеря, но и с другими заключенными.

Итак, закон, применявшийся к Дункану, был суров, но его, как и любой закон, можно было обойти или прогнуть под себя за сходную цену.

А еще именно благодаря этим правилам Дункан стал для Хари самым желанным и безопасным собеседником на свете. Он приходил к отцу в поисках тишины и покоя, когда от ветров, задувавших во все щели его разваливающейся семейной жизни, уже некуда было деться.

Холодное оконное стекло нагрелось от соприкосновения с его лбом.

– На этот раз они победят, па, – прошептал он. – Они ухватили меня за яйца.

Бормотание Дункана стихло; единственное, что Хари слышал помимо собственного голоса, был стук дождевых капель по стеклу снаружи.

– Они хотят, чтобы я убил еще одного анхананского Императора. Я и первого-то еле пережил – Тоа-Фелатона, в смысле. Чудом уцелел, а должен был сдохнуть в том закоулке позади дворца. Если бы Кольберг не нажал тогда кнопку срочного извлечения… А этот парень, Ма’элКот… он такой… такой… не знаю даже, как сказать. Короче, у меня плохое предчувствие. По-моему, на этот раз я не справлюсь. – Говорить, когда никто не слышит, было легче. – Так что теперь они меня достанут.