Доктор похолодел:

— Так Анна Львовна… она, может, уже и не…

— Жива! — покивал Гробовский. — Всенепременно жива, можешь не беспокоиться. Может, Сильвестр будет держать её, как заложницу — на крайний случай. Но, скорее всего, убьёт вместе с тобой.

— Спасибо, Алексей Николаевич, успокоил!

— Говорю, что есть. А ты раньше времени не дрожи. И не думай, что только с тобой так! Бывали, похищали людей. Не ты первый, не ты последний. И с твоим делом сладим, не сомневайся! Тут всё дело… Ох… — поручик вдруг потянул носом воздух. — Чую, пироги-то нынче с капустой!

— С квашеной! — обернулась от плиты Аглая.

Как девушка, воспитанная вполне в деревенских традициях, санитарка в мужские разговоры не лезла, да и не особо вслушивалась. Но, вот тут не выдержала, спросила:

— Алексей Николаич… А кто такие эти «иваны»-то?

— «Иваны»? — Гробовский неожиданно улыбнулся. — А это, Аглаюшка, так сказать офицеры преступного мира! Конечно, никакие они не офицеры, а так, шваль. Но, себя держат! Давай, давай чайник-то… помогу… Во-от…

Санитарка заботлива налила по кружка кипяток.

— Так вот, — в ожидании, когда остынет налитый Аглаей чай, продолжал поручик. — Преступники разной масти бывают. Самые уважаемые — «медвежатники», те, которые сейфы берут. «Варшавские» тоже в фаворе… ну, поляки — картежники-шулера, щипачи-карманники — марвихеры… Мазурики — мошенники разного рода… Ещё есть воры чердачные, воры магазинные, железнодорожные, велосипедные, взломщики, «хипесники», «мойщики», «коты»…

Санитарка (вернее, уже И. О. завбольницей) перекрестилась:

— Господи, сколько ж этих змеев-то!

— Да уж, — посмеялся Гробовский. — Хватает… Умм… Молодец, Аглаюшка. Вкусно!

— А убийцы? — Иван Палыч покусал губу. — Сильвестр же — из них?

— Убийцы? — отпив чай, Алексей Николаевич помотал головою. — Эти никогда высшего места не занимали. Все же убийство православного — тяжкий грех! Чего им гордится? Кровопролитие особо не уважают… Хотя, коли из «воровской чести» или, опять же — для форсу… Тут поймут. Мало того — одобрят. А кто такой Сильвестр, нам бы получше прояснить надобно…

— Так ты ж, вроде, телеграфировал! — вспомнил вдруг доктор. — По отпечаткам пальцев.

— Я-то телеграфировал, но дело-то не я веду!

Иван Палыч приподнял брови:

— А кто же?

— Судебный следователь! — покровительственно улыбнулся Гробовский.

Впрочем, тут же пояснил:

— Понимаете, я — сыскарь, я ищу. Ловлю фартовых! А следователь потом — расследует. Бумажку к бумажке подгоняет, чтоб на суде дело не рассыпалось. А то знаете, у нас там присяжные заседатели… поверенные… При желании самого чёрта оправдают!

Поручик неожиданно рассмеялся и искоса глянул на доктора:

— Это я, Иван Палыч, к твоему случаю со шпионством.

— Разобраться бы сперва с Анной!

— Разберемся… Мне срочно бы в город, на телефон, — вдруг засобирался Гробовский.

Артём дёрнулся:

— Я подкину!

— Ну, разве что — до станции… Не забывай, Иван Палыч, о контрразведке!

Ночь прошла тревожно, доктор почти не спал. Всё думал об Анне. О том, правильно ли он поступил, рассказав все полиции. А под утро опять стало хуже Василию…

И снова нитроглицерин, морфий.

Если так пойдёт — вполне можно и потерять парня.

«Почему же стало хуже?»

Тоны сердца, и без того глухие, теперь путались, пульс скакал — то нитевидный, то пропадал. А ведь должны были стать ровнее.

«И стали! Когда дал лекарство. А теперь…»

Передозировка? Дигоксин копится в организме медленно, у детей чувствительность выше. Но ведь все расчитал! Перепроверил на несколько раз!

Может, гликозиды нагрузили клапан сверх меры? Сокращения сильнее, но клапан не справляется, застой растёт? Нет. Судя по тонам сердца — не то.

Ждать. Как бы тяжело не было — ждать. Именно что дигоксин копится — и нужно время, чтобы добиться нужной концентрации. Рисковано. Но… Иного выбора нет.

Гробовский явился к обеду, весь из себя довольный. Уселся в смотровой, деятельно потёр руки:

— Ну, что, Иван Палыч, приступим? Вот тебе конвертик… Вручишь Сильвестру… прямо в руки! Если тот что спросит, всё подтверждай. И ничему не удивляйся! И не бойся ничего — мы рядом будем.

Доктор послушно сунул в карман конверт с надписью — «Сильвестру, ротному». Усмехнулся: