Тишина. Гудение старого холодильника. И вдруг — другой звук.

Тик… тик-так… тик.

Ноготь Марины. Бессознательно, нервно он отстукивал по фотографии с формулой Корта. Рваный, сбивающийся ритм её внутреннего сбоя. Пульс, отчаянно диссонирующий с равнодушным, механическим ходом дешёвых настенных часов.

Цитотоксин.

Слово, произнесённое её ровным голосом, ударило Глеба, как под дых. Оно было чужеродным в этом мире алхимии и пергаментов, но до боли знакомым из другого. Из мира протоколов, казённых бланков и холодных столов с кафельной окантовкой.

Он вскочил. Стул с визгом отъехал назад.

— Чёрт…

Он бросился к горе бумаг, сваленных на продавленный диван. Руки, обычно уверенные, двигались судорожно, разбрасывая папки, листы, фотографии. Где-то здесь. Должно быть.

— Что ты ищешь? — в голосе Марины, до этого ровном, прорезалась новая нота. Тревога.

— Отчёт, — пробормотал он, не оборачиваясь. — Вскрытие.

Наконец. Он выдернул из-под стопки пожелтевших газет несколько скреплённых листов. Ксерокопия, воняющая дешёвым тонером. Он почти бросил её на стол, под свет лампы. Руки мелко дрожали. Это была его территория. Здесь он понимал всё.

Глаза пробежали по шапке документа, пропустили описание трупа, вцепились в раздел «Результаты токсикологического исследования».

Сухой, безличный текст. Перечень веществ. И одно, выделенное жирным. Глеб медленно, с трудом разбирая буквы, словно читал на чужом языке, прочитал вслух:

— «…присутствие комплексного соединения на основе осмия… тетраоксид… в концентрации, несовместимой с жизнью».

Он поднял на неё глаза.

Она не ответила. Просто смотрела на него. И медленно, почти незаметно, кивнула.

Один раз.

Этот молчаливый кивок был страшнее крика.

Воздух в комнате загустел, стал тяжёлым, как ртуть. Бумажный хаос на столе перестал быть хаосом. Теперь это были части одного чудовищного механизма, и Глеб наконец увидел, как они с чудовищным скрежетом соединяются.

— Блядь, — выдохнул он. Это была не ругань. Это была констатация. — Один в один.

Он рухнул на стул, глядя в пустоту. Его мозг, работавший последние дни на износ, вдруг заработал с ледяной, кристаллической ясностью.

— Убийца не принёс яд. Не покупал, не готовил заранее. Он… он сделал его. Там. В подвале Корта.

Взгляд метнулся к Марине. Её лицо было вырезано из слоновой кости.

— Использовал те же реактивы, что и Корт. Он просто… он просто взял другой флакон. Осмий вместо родия.

Возникшая в голове картина была настолько чудовищной в своей извращённой простоте, что перехватило дыхание. Это было не просто убийство. Это был перформанс. Презрительный щелчок по носу. Убийца не просто лишил Корта жизни. Он уничтожил дело всей его жизни его же инструментами, в его же святая святых. Превратил мечту о вечности в орудие мгновенной, мучительной смерти.

И оставил тело у подножия часов. Тех самых, что должны были даровать бессмертие.

Как финальный, язвительный росчерк под некрологом.

Глеб поднялся. Три шага до стены. Разворот. Три шага до холодильника. Его старая Zippo в руке щёлкала, как метроном, отмеряя лихорадочный ритм. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Марина сидела неподвижно. Она уже всё сложила. Её системный анализ пришёл к финалу. Теперь она ждала, пока к нему доберётся он, волоча за собой по грязи свою человеческую, хаотичную логику.

— Итак, — начал он, буравя взглядом стену. — Портрет. Кто, чёрт возьми? Кто?

Он остановился напротив импровизированной доски на стене — приколотые кнопками к обоям фотографии подозреваемых.

— Первое. Доступ. Корт был параноиком. Он не водил бы в лабораторию всех подряд.

— Он водил туда тех, кого считал полезным, — ровным голосом поправила Марина. — Или тех, кем пренебрегал настолько, что не считал угрозой.

— Ладно. Круг сужается. Роман. Елена. Ты. Люди Зимина.

Щёлк. Щёлк.

— Второе. Знания. Кто из них отличит родий от осмия?

Он сам ответил.

— Роман — нет. Он хранитель, историк. Он всю эту «ересь» презирает. Он бы сжёг лабораторию, но не стал бы в ней копаться.

Он мельком глянул на Марину.

— Люди Зимина?

— Нефункционально, — ответила она. — Цель Зимина — контроль. Их протокол — инфаркт, несчастный случай. Быстро, чисто, без следов. А это… — она кивнула на бумаги, — это избыточно. Слишком много переменных. Это не нейтрализация. Это спектакль.